— Папка сказал, что с нынешнего дня в рот ни капли не возьмет. Его на работу берут, слесарем в автоколонну, — он глубоко вздохнул и добавил, глядя на Ивана Спиридоновича: — А ружье он отдал мне на сохранение. Спрячь, говорит, его так, чтобы я не нашел.
— И ты спрятал? — не скрывая улыбки, спросил Иван Спиридонович.
— На чердак отнес. У меня там потайное место есть. И патроны туда же положил.
— Вот это правильно, — похвалил Иван Спиридонович. — Только никого к ружью не подпускай. Ни пацанов, ни взрослых. Оно само иногда стреляет.
— Вот вам крест, никому об этом не скажу, — запальчиво произнес Санька и перекрестился.
— Ты когда креститься научился? — удивился Иван Спиридонович.
— Все так делают, когда клянутся, — серьезно ответил Санька.
— Есть хочешь? — Иван Спиридонович отодвинул кружку с чаем и посмотрел на газовую плиту, где на сковородке шипела яичница с салом.
— Да вообще-то нет, — сказал Санька, не отрывая взгляда от сковородки. — Разве что яичницу.
Иван Спиридонович положил на тарелку яичницу, налил в кружку чай, пригласил к столу Саньку. Потом сказал:
— Вот сижу и думаю, к кому первому идти за подписью.
— По нашей улице я пойду, — произнес Санька полным ртом.
— Мне кажется, тебе лучше идти к ученикам своего класса, — заметил Иван Спиридонович. — А потом вместе с ними — к их соседям. С друзьями это делать сподручнее.
Санька наморщил лоб, соображая, к кому из ребят зайти в первую очередь. Отхлебнул чай из кружки и сказал:
— К Алешке Сазонову пойду. У него отец тоже не хочет, чтобы у нас колония была.
— Вот и иди, — поддержал Иван Спиридонович. — А потом бери Алешку и — к его соседям. Так и обойдете всю улицу.
Санька убежал, а Иван Спиридонович отправился к соседям собирать подписи. Ближайшие из них, старики Мамонтовы, знали о строительстве колонии и возмущались этим не меньше его.
Мамонтов, покрутив в руке папку с обращением, свел к переносице густые, похожие на седые пучки ковыля, брови и, насупившись, сказал:
— Подписать подпишу, но затея эта пустая. Ты окажешься балаболкой и мы вместе с тобой. Власти эту бумагу даже в туалете использовать не будут.
Старик Мамонтов был известен всей улице как человек весьма ядовитый. Без ехидства он не мог произнести ни одной фразы. Но Иван Спиридонович не обижался на его колкие замечания. Мамонтов был справедлив, и если уж сказал что, то держался на этом до конца.
— Ты сначала подпиши, а о том, как среагируют власти, потом узнаем, — сказал Иван Спиридонович, поглядывая на папку.
Мамонтов, сопя, поставил свою подпись и, протянув папку жене, чтобы та расписалась тоже, поднял на Ивана Спиридоновича колючие глаза:
— Я ведь расписаться не боюсь. Я не хочу оказаться балаболкой.
Эта фраза оглушила Ивана Спиридоновича. Он как-то не думал о том, что, обращаясь к людям с просьбой подписаться, одновременно заставляет их поставить на кон свою репутацию. Ведь если их требование проигнорируют, значит, власть покажет, что все они для нее — пустое место. А ощущать себя ничтожеством не хочется никому. Более унизительного чувства для человека нет.
Все это пронеслось в голове Ивана Спиридоновича в течение нескольких мгновений. Он вдруг сразу понял, какая огромная ответственность свалилась на него. Медленно взяв папку из рук Мамонтова, он поблагодарил его и уже менее уверенно направился к следующему дому.
Дальше на очереди был Федор Мошкин, хозяин двух ларьков, торгующих на базаре среднеазиатскими фруктами. Внутренний голос подсказывал Ивану Спиридоновичу, что дом Мошкиных лучше обойти стороной, но ноги сами привели его к калитке. Из конуры у крыльца, гремя цепью, шустро выскочила небольшая лохматая собачонка со свалявшейся на боках шерстью и залилась остервенелым лаем. Дверь дома распахнулась, и на пороге показался хозяин — небольшой коренастый мужик с отвисшим животом и толстыми выпирающими щеками. Увидев Ивана Спиридоновича, он цыкнул на собаку, поскреб пальцами по животу и спустился с крыльца.
— Привет, Федя, — произнес Иван Спиридонович, не зная, с чего начать разговор. — Давно тебя не видел. Как дела-то?
— Смотря что иметь в виду, — чмокая толстыми губами, ответил Мошкин. — Сейчас они у каждого свои.
— Я имею в виду настроение и самочувствие, — сказал Иван Спиридонович, уже жалея, что остановился у этого дома.
Мошкин подозрительно посмотрел на самодельную папочку в руках соседа и спросил:
— А это у тебя что?
Иван Спиридонович протянул ему послание. Тот развернул папочку и уперся глазами в газетную вырезку, под которой стояли четыре подписи. Из будки снова вылезла собачонка и, вытянув морду в сторону калитки, тявкнула несколько раз.