— А ну пошла вон! — цыкнул на нее Мошкин, и она с такой поспешностью исчезла в будке, что Иван Спиридонович даже удивился. Мошкин снова почесал живот и, подняв глаза, спросил: — Я что-то не пойму, куда ты клонишь. Ну, строят колонию. А я-то при чем?
— Мне почему-то казалось, что ты против этой стройки, — Иван Спиридонович протянул руку к папке.
Мошкин нахмурился, сузил глаза и, напирая грудью на Ивана Спиридоновича, сказал на повышенной ноте:
— Когда коммунисты лагеря строили, ты подписи не собирал! А вот когда новая власть порядок навести решила, ты против нее бороться начал?
— Я против власти не борюсь, — сказал явно не ожидавший такой реакции Иван Спиридонович. — Я просто хочу, чтобы у нас колонии не было.
— А куда коммунистов сажать? — жестко, чеканя каждое слово, спросил Мошкин. — На вытянутой руке Ленина, которой он путь в светлое будущее указывает, их не перевешаешь. Памятников не хватит!
— Ты же сам коммунистом был, — стараясь успокоить Федора, сказал Иван Спиридонович.
— Заставили. Тогда без их собачьего билета в магазин грузчиком не принимали. А вот ты служил по идейным соображениям.
— Я и родину по идейным соображениям защищал, — резко сказал Иван Спиридонович. — Не хотел, чтобы мой народ жил под фашистами. А ты как был никем, так никем и останешься. Сдохнешь, и закопают тебя вместе с зэками, умершими от СПИДа. Давай сюда мою бумагу!
Он выхватил из рук Мошкина папку и пошел дальше. Нарочно не спешил, хотел, чтобы Федор, глядя ему в спину, стоял и злился. У него возникло мстительное желание досадить ему. Иван Спиридонович вспомнил, как семь лет назад Мошкин плакал на бюро райкома партии. Его тогда чуть было не исключили за утерю партбилета.
Иван Спиридонович ни тогда, ни сейчас не осуждал его за эти слезы. Потому и не стал напоминать о них. В те времена расстаться с партбилетом означало проститься с должностью. А все благополучие зависело от нее. И слезы Федора были вполне искренними, он прекрасно понимал, что значит потерять кресло. Только зачем сейчас-то выдавать себя за борца с коммунизмом? Сегодня для этого много мужества не надо.
Иван Спиридонович одно не мог простить коммунистам: то, что они, не спросив народ, отдали страну в руки проходимцев, людей без рода и племени. Семьдесят лет заставляли строить рай на земле, а рухнули, даже не пискнув, не подняв палки в свою защиту. Поэтому и всплыло на поверхность дерьмо, подобное Мошкину. Ради куска пожирнее такие готовы на все. Но не зря говорится: время разбрасывать камни и время собирать камни. Коммунисты их уже давно собирают, придет время и для проходимцев.
Вечером к Ивану Спиридоновичу пришел Долгопятов. Как всегда сел на крыльцо, уперся ладонями в колени и, согнувшись, помолчал некоторое время. Долгопятову, прежде чем начать разговор, нужно было сосредоточиться. Иван Спиридонович, зная эту его привычку, терпеливо ждал.
— Пока мы соберем все подписи, — сказал Долгопятов, наклонив голову и скосив глаза на Ивана Спиридоновича, — колонию уже построят. Послезавтра надо идти к Клюкину, а то опоздаем.
— Почему послезавтра? — спросил Иван Спиридонович.
— Потому что Клюкин уехал в область, вернется только завтра вечером. Я у секретарши узнавал. Ты сколько подписей собрал?
— Не считал, — ответил Иван Спиридонович. — Думаю, около пятидесяти.
— Я шестьдесят две, — сказал Долгопятов. — Давай завтра еще походим, и дуй к Клюкину. Времени у нас нет, — он отвернулся и, вздохнув, добавил: — Знала бы Варя, что ее похоронят на новом кладбище, не умирала бы.
Иван Спиридонович согнулся и закрыл глаза ладонью. Почувствовал, как в них снова защипало. Ни разу в жизни он даже в мыслях не мог представить, что Варя умрет раньше его. Ему всегда казалось, что первым должен уйти из жизни он. Во-первых, потому что имел тяжелое ранение, до сих пор в теле сидят несколько осколков. А во-вторых, и это главное, считал, что Варя больше его заслужила долгую жизнь. Она выходила его после ранения, она имела тяжелую беременность и трудные роды, но родила и вынянчила дочку, она всегда жила ради других, в том числе и ради него. Таким людям Бог должен давать компенсацию за земные дела. А ей определили место на кладбище для зэков. «Неужели на земле нет справедливости? — думал Иван Спиридонович. — Неужели власть потеряла последнюю совесть, и умерев, мы превращаемся для нее в ничто?»
— Плохи наши дела, — сказал он, покачав головой.
— А это еще бабка надвое сказала, — возразил Долгопятов. — Плохи будут, когда лапки поднимем. А пока мы сопротивляемся. Сейчас ведь время такое: каждый должен бороться за себя до конца.