— Что значит не остановить? — спросил Иван Спиридонович.
— А то, что в конце месяца в Рудногорск должны привезти первых заключенных, — Клюкин оперся кулаками о стол и неподвижно замер. Его взгляд уставился в окно, за которым виднелась верхушка сопки Фабричной.
— Как же так? — растерянно произнес Иван Спиридонович и опустился на стул.
От неожиданности его бросило в жар. Неужели все, что он затеял, оказалось напрасным? Что он скажет Мамонтову, какими глазами будет смотреть на Саньку? И, самое главное, что же будет с могилой Вари?
— Как же так? — повторил Иван Спиридонович. — Ведь это мнение всех нас, — он потряс в воздухе бумагами с подписями. — Ведь вы же пришли к власти только потому, что вас поддержали на митингах. Неужели вам сейчас совершенно не интересно, что думают и чего хотят люди?
— Я на митингах не выступал, — сказал Клюкин и тоже сел. — Вы знаете, Иван Спиридонович, что город я люблю не меньше вас. Я в нем родился. И умереть хочу тоже в нем. Я против этой колонии выступал, где только мог. Но ведь даже слушать никто не захотел.
— А я думал, вы с этими подписями поедете в область, покажете. Там, может, и отменят решение? — обреченно произнес Иван Спиридонович.
— Никто его не отменит, — тяжело вздохнул Клюкин. — Не для того принимали, чтобы отменять. Да и поздно. Дело сделано, колония построена.
— Забор — еще не колония, — заметил Иван Спиридонович.
— Почему забор? Построен первый барак. Остальные будут строить сами зэки.
— Неужели ничего нельзя сделать? — с тоской в голосе спросил Иван Спиридонович.
— Думаю, ничего, — Клюкин отвернулся. Вот так же он отворачивался и раньше, когда не хотел принимать участие в чьей-то судьбе. Эту его привычку Иван Спиридонович помнил еще с тех пор, когда Клюкин был секретарем горкома комсомола.
Надеяться было не на что. Иван Спиридонович пришел защищать интересы города, а оказалось, что бороться не с кем. Перед ним сидел до предела вымотавшийся человек с усталыми глазами. Сквозь них проглядывала измученная душа. Он понял, скольких сил стоило Клюкину только что сделанное признание.
Иван Спиридонович поднялся и вышел. Он ничего не видел перед собой. В висках стучало, сердце пронзила острая боль. Но самым страшным было не его самочувствие, а то, что призрак колонии черной тенью неотвратимо навис над городом.
Сделав несколько шагов по улице, Иван Спиридонович подошел к тополю, прислонился плечом к его прохладной шершавой коре. Дальше идти не было сил, нужно было перевести дыхание. А в голову все время неотступно била мысль: нельзя опускать руки, надо действовать. Но что можно сделать? И тут пришла спасительная идея. Надо самому ехать к губернатору области. Клюкина тот мог и не послушать, Клюкин его подчиненный. Другое дело — представитель народа, участник войны. С народом власти обязаны говорить по-другому. Тем более что несколько месяцев назад губернатор приезжал в Рудногорск, посещал и бывшую фабрику, и бывший рудник и должен хорошо знать положение, в котором оказался город. С этой мыслью он и отправился домой.
4
В областной центр поезд уходил вечером. Времени на то, чтобы собраться и добраться до станции, было достаточно. Иван Спиридонович сварил вкрутую четыре яйца, положил их в полиэтиленовый пакет, сунул туда же кусок хлеба. В поезде не было даже буфета, об ужине и завтраке приходилось заботиться самому. Он положил еду в портфель, в котором уже лежали бумаги с подписями горожан. Эти бумаги он решил оставить губернатору. Единственное, что беспокоило, — как попасть на встречу с ним. Знал, что это не просто, но ведь безвыходных ситуаций не бывает. И еще на одно надеялся Иван Спиридонович. Бог должен помогать праведникам. Души усопших стекаются к нему. Не может он позволить, чтобы на одном кладбище лежали честные люди и убийцы.
Он посмотрел на Варину шаль, висящую на стуле. И сразу всплыло ее веселое лицо, добрая улыбка, послышался родной негромкий голос. Дом, доставшийся от Мити, они перестроили. Прирубили к нему кухню и просторные сени. Старую баню снесли, на ее месте поставили новую. Все это делали практически вдвоем. Варя не только ногами месила глину на штукатурку, но и таскала тес, помогала подавать бревна. Стремилась, чтобы все у них было не хуже, а по возможности, и лучше, чем у соседей. К вечеру они смертельно уставали, но ужинать садились довольные.
— Не для себя ведь стараемся, для детей, — говорила она, когда Иван Спиридонович, у которого побаливали раны, жаловался на усталость.
Он, как мог, жалел ее, но сегодня ему казалось, что этой жалости должно было быть больше. Может быть, непосильный труд и стал причиной того, что она долго не могла забеременеть. Да и беременность протекала тяжело, несколько раз ей приходилось ложиться в больницу на сохранение. Второго ребенка врачи родить не разрешили. Признали, что у Вари больные почки. Она хотела ослушаться докторов, но Иван Спиридонович заявил: