— А друг мой из Курска, — опустив голову, тихо сказал Иван Спиридонович. — Жену его звали Полиной.
Помощник на мгновение замер, потом несколько раз моргнул длинными ресницами и произнес:
— Мою бабку звали Зинаидой.
Иван Спиридонович понял, что совершил ошибку. Помощник мог подумать, что всю историю с фронтовым другом он выдумал на пороге его кабинета. Решил купить на дешевую приманку. А это выглядело уже совсем непристойно. У Ивана Спиридоновича от волнения вспотели ладони.
— Да вы садитесь, — заметив, как изменился в лице посетитель, предложил помощник. — Я вас слушаю. Что вас сюда привело?
— Я, собственно, к этому и хотел приступить, — торопливо сказал Иван Спиридонович.
Он расстегнул портфель, достал оттуда бумаги. Венедикт взял их в руки, бегло пробежал газетную заметку, затем бросил быстрый профессиональный взгляд на подписи и протянул бумаги назад.
— Я их не возьму, — сказал Иван Спиридонович, загораживаясь ладонями. — Город бурлит. Жители не позволят открыть колонию.
Серые глаза Венедикта потемнели, брови сдвинулись к переносице.
— Нервные все мы стали, — медленно произнес он, протягивая руку к папке, лежавшей на краю стола. — Чуть что, сразу бурлить. Вопрос о колонии давно решен. Отменять его никто не будет.
Он раскрыл папку, достал какую-то бумагу и уткнулся в нее.
— Как решен? — Иван Спиридонович привстал и даже повысил голос. — Вы хотели бы жить с зэками в одном городе? Нам даже кладбище с ними отвели одно и то же.
— Ну и что? — на лице помощника снова появилась улыбка. — Зэки тоже умирают. Тем более что и туберкулез, и СПИД — болезни среди них распространенные.
— Что, и заразных там хоронить будут? — Иван Спиридонович почувствовал, как его снова затрясло.
— Ну, а где же? — удивился помощник. — Они ведь тоже наши россияне. Имеют такое же право, как и вы, быть похороненными согласно ритуалу.
— И даже памятник на могиле иметь? — не скрывая ехидства, спросил Иван Спиридонович.
— И даже памятник.
— Выходит, вы всех нас приравняли к зэкам?
— Для государства и вы, и они — одинаковые граждане.
— Спасибо, что просветили, — Иван Спиридонович резко встал.— А подписи эти я оставляю для губернатора. Пусть знает, что все эти люди на выборах проголосуют против него. И не только эти.
— Дело ваше, — равнодушно произнес помощник. — А по поводу выборов замечу: не вам это решать.
Иван Спиридонович вышел, закрыв за собой дверь. Его бесило от чувства собственного бессилия. «Что же мы за народ? — думал он, торопливо спускаясь по ступеням. — Одни творят, что хотят, другие безмолвствуют. Ведь если не очнемся от этого безумия, погибнем».
Он вышел из здания и сел на скамейку недалеко от чугунного памятника вождю революции. Поездка закончилась ничем, а возвратиться с пустыми руками он не мог. Не хотел сгорать со стыда перед теми, у кого брал подписи.
Он обвел глазами пространство вокруг себя, словно ища поддержки. По площади, понурив голову, брела женщина с пустой хозяйственной сумкой в руке. Равнодушно скользнув взглядом по сидевшему на скамейке Ивану Спиридоновичу, она тут же отвернулась. Куда она шла? Зачем? Что ждало ее впереди? Раньше такие безрадостные женщины на глаза не попадались.
Вслед за женщиной на тротуаре показалась пара. Светловолосая девчонка лет восемнадцати с приятным личиком и хорошенькой гибкой фигурой и толстый горбоносый кавказец с переваливающим через ремень животом. Он обнимал девушку за талию, засунув пальцы за пояс ее юбки. Иван Спиридонович проследил за ними. Они поднялись на ступеньки гостиницы и скрылись за дверью. У него возникло такое чувство, словно кавказец повел в номер его дочь.
Ближайший поезд уходил на Рудногорск ночью, а каждая минута пребывания в областном центре становилась для Ивана Спиридоновича мукой. Он поднялся со скамейки и пошел на вокзал. Рядом с тротуаром около длинного девятиэтажного дома в мусорных баках рылись мужчина и женщина. Когда они подняли головы, Иван Спиридонович отшатнулся. В их облике не было ничего человеческого, это были не люди, а жуткое, неимоверно искаженное подобие их. Он отвернулся и ускорил шаг, боясь встретиться с ними взглядом.
Он еле дождался своего поезда, а когда добрался до купе, сел к окну, сжал голову ладонями, опершись локтями о столик, и так просидел всю ночь. Слушал, как поезд торопливо стучит колесами, словно стремится побыстрее увезти его из этого отвратительного чужого города в другую жизнь. За столиком он и задремал.
Когда открыл глаза, розовое солнце уже взошло над горизонтом, высветив макушки мелких сопок и узкие полоски тумана, сбившегося в ложбинках. Утро было свежим и чистым, предвещая хорошую погоду. И до дома оставалось недалеко. Но ничто не радовало Ивана Спиридоновича. Сердце раздирала нестерпимая боль. Ему хотелось одного: лечь рядом с Варей в ее могилу, накрыться сырой землей и больше не видеть ни нынешней жизни, ни ее хозяев. Он не понимал этой жизни, не принимал ее морали. Он чувствовал себя в ней абсолютно чужим. Но он знал, что увидеться с Варей на том свете сможет лишь тогда, когда этого захочет Господь. Надо было по-человечески, не роняя достоинства, дожить тот срок, который остался. Иван Спиридонович отвернулся к окну, стараясь отвлечься от тяжелых дум.