За ним до самого горизонта простирался мелкосопочник, склоны которого еще не успели выгореть добела. «Сейчас в распадке должна показаться отара овец», — почему-то подумал он. И когда действительно увидел отару, его душа дрогнула. Он словно перенесся на полвека назад.
Вот в такое же летнее утро Варя везла его по этой дороге домой. Ехали они в теплушке, в открытую дверь которой доносились запахи сырого тумана и волглой травы. Война закончилась, в душе было ощущение легкости и предстоящего счастья. Варя везла его из госпиталя.
Как говорил доктор, ему пришлось собирать Ивана Спиридоновича по частям. Осколочный снаряд разорвался прямо перед ним, когда он только поднялся на бруствер окопа, чтобы броситься в атаку. Два его товарища тут же осели на земле. Осколки снаряда ударили одному в голову, другому в шею. Ивану Спиридоновичу больше всего железа попало в ноги и живот.
Венедикта Кузнецова, или Веню, как его называли однополчане, ранило этим же снарядом. Он потерял много крови, его увезли без сознания. Иван Спиридонович думал, что навсегда простился с другом, но судьба свела их снова в тыловом госпитале, в небольшом белорусском городке Борисове. Обоих выходила Варя, работавшая там медсестрой.
Варя была удивительно красивой. У нее была стройная тонкая фигура, аккуратный, немного вздернутый носик и большие серые глаза, которые всегда казались веселыми. В самые тяжелые дни она сутками не отходила от раненых и все время повторяла:
— Терпите, родимые. Скоро зацветет сирень, и вы встанете.
Сирень зацвела на второй день после падения Берлина, а они все еще были неходячими. Но вскоре Веня поднялся и, придерживая руками туго перебинтованный живот, начал помаленьку передвигаться. За окном цвели яблони, и Варя помогала ему выбираться в сад, чтобы он мог вместе с другими ранеными посидеть на свежем воздухе.
Выздоравливающий Веня без всякого стеснения стал ухаживать за Варей. Дарил ей цветы, которые рвал тут же в саду, говорил комплименты. При всяком удобном случае старался обнять ее за талию. При этом она всегда убирала его руку, но Иван видел, что его ухаживания ей нравятся. Она кокетничала с Веней. Это было так очевидно, что Иван отворачивался, зарываясь головой в подушку, и стискивал зубы, чтобы не заплакать. Он уже давно признался себе, что безумно любит Варю. Она казалась ему божеством, до которого не смеет дотронуться даже ангел. Зачем же она ведет себя так, зачем кокетничает с первым встречным, спрашивал он себя. Хотя в душе понимал, что Венедикт всегда был представительным парнем и сейчас, выздоравливая, преображался, наливался прежней силой. И никаким первым встречным для Вари он не был. Она вытащила его с того света. Их обоих вытащила.
Однажды, когда выздоравливающие играли в саду в домино и он остался один, в палату вошла Варя. Она открыла окно и села к нему на кровать. В саду скосили траву, оттуда доносился давно забытый запах свежего сена. Это был особенный запах. Трава только начала цвести, ее аромат напитывал воздух и, проникая в палату, перебивал запах бинтов и больного человеческого тела. Вдохнув этот аромат, Иван увидел радостные, светящиеся Варины глаза, таинственную улыбку на красивых губах. Он почувствовал, как от этого взгляда и этой улыбки вся грудь его наполнилась теплом и учащенно застучало сердце. Ему вдруг до того захотелось обнять Варю, что он, сдерживая себя, напряг скулы. Потом, вздохнув, положил ладонь на Варину руку и сказал:
— Ну вот, скоро мы поправимся и разъедемся по своим домам. Неужели так будет, Варя, а?
— Мне ехать некуда, — ответила она, не пытаясь высвободить руку. — У меня никого нет. Родители погибли, старшую сестру немцы угнали в Германию.
Большие серые глаза Вари наполнились печалью и влажно заблестели. Она склонила голову и замолчала. Он притянул ее за руку, обнял за плечи, прижал к груди. Его лицо окунулось в ее волосы, он задохнулся от тонкого, пьянящего, ни с чем не сравнимого запаха женщины и начал целовать ее голову, лоб, глаза. Какое-то время она не сопротивлялась, потом выпрямилась на вытянутых руках и поправила халат. Ее глаза были полны слез.