Позади завыл двигатель, машина с охраной выехала между холмов, догнала лошадь и со скрипом покатилась следом. Денницу Воисвет пустил рысью. Вокруг то и дело замелькали крупные и мелкие табуны, от двадцати до пары сотен голов. Кто-то из лошадей мирно пасся, кто-то шумливой лавиной скакал вместе с погонщиками.
Столько коней Женя в жизни не видывала. Разномастный поток бурых, рыжих, гнедых, серых в яблоках лошадей катился вдоль по степи или обмахивался пышными хвостами на пастбищах. Были тут и крепконогие кони для тягловых работ, и стройные рысаки для охоты, и приземистые, но выносливые лошадки для землепашцев. Хватало и богатырских коней.
Женя поражённо глядела:
— И верно — богатство. Сколько же тут жеребцов!
— Только мерины да кобылы, — поправил её Воисвет. — Настоящих жеребцов в табунах не пасут, чтобы вожаки друг друга не покалечили, и жеребята нежданные не рождались.
— И у них вожаки есть?
— Конечно: вожак и его кобылица. Остальные за ними ходят, пасутся, где траву старая лошадь найдёт. Вместе и от врагов отбиваются… Помню, я в Китеже слышал сказание, как Заря Утренняя под уздцы повела скакунов белоснежных — облака предрассветные, кто мглу разгоняют. Днём под солнышком кони порыжели, к вечеру сивыми стали, а к ночи — вороными, на которых сама Мара-Смерть выезжает, — изучал Воисвет взглядом табун, где и рыжих, и сивых, и вороных коней было много. — Так и мы золотую юность свою проживаем, к старости никнем, а к концу темнеем.
— Красивое сказание, только языческое, — держалась Женя за переднюю луку седла.
— Сама душа — язычница. Поставь людей у огня — все на него по-особому, колдовски смотреть будут, хоть христианине они, хоть всебожники. В пляске огня само будущее и минувшее открывается. Человек душой к настоящему, живому миру привязан, а Учение всякое лишь холодный рассудок навязывает.
— И моё Учение плохо?
— Нет, хорошо: ярко, премудро, людей на тысячу лет вперёд наставляет. Но, садясь на один цветок, бабочка теряет остальные цветы, которые тоже яркие и прекрасные.
— Едва ли твоё Учение станет мне другом вроде тебя, Воисвет. И среди цветов есть самые лучшие.
— Как и среди друзей, — прибавил он. — Первый такой лучший друг — Правда; второй друг — Сердце; третий — Любовь; четвёртый — Совесть; пятый — Труд; шестой — Вера; седьмой — Обряд; восьмой — Милосердие; девятый — Щедрость; десятый — Здоровье. Живи со всеми друзьями в ладу, и сам с собою поладишь, и со всем миром. С друзьями не ссорься, и тогда про твоё Учение, про твой самый прекрасный и лучший цветок никто худо не скажет.
— Добавь к десяти друзьям семь небес, — подняла Женя глаза к серой хмари, что даже летом оставалась блёклой и низкой. — Первое небо — Смирение; второе — Разумение; третье — Воздержание; четвёртое — Милосердие; пятое — Братолюбие; шестое — Свет; седьмое — Любовь. Где любовь — там и Бог. Где Совет — там и свет. А где мир Божий — там место для человека. Всё для нас, всё во благо. Превыше себя надо Бога любить: Он — самое высокое, Седьмое Небо, любовное.
— Бог в любви, — кивнул Воисвет и припомнил с чего начался разговор. — Но это лишь один лик Его. Есть и другие.
Машина с охраной подъехала ближе, и коневоды придержали коней и поравнялись с отставшей кобылкой.
— Вот и приехали! Здесь у нас стойбище, — показала Саша на светлую юрту посреди пастбищ. Сколько ехали — всю дорогу встречались им лошади. И не при каждом табуне были погонщики, но кони всё равно не разбредались и щипали траву вокруг юрты.
Саша ловко спустилась с седла, ребёнок в перевязи не шелохнулся. Вира подхватил лошадь жены за уздечку и повёл к коновязи. Разномастная охрана не спешилась, а разъехалась вокруг юрты: кто — назад, к зелёным холмам, а кто остался сторожить стойбище. Женя приметила: настоящих бойцов среди погонщиков нет — обычные пастухи, пусть и с оружием. Едва ли коневоды хотели навредить им и смотрели на них как на новых закупщиков. И потому битком набитый Архангел, с тарахтением подкативший к брезентовой юрте, показался Жене неуважительным жестом.
На костре под присмотром бронзового от загара узкоглазого степняка бурлил большущий чёрный котёл. Женя мимоходом заглянула в него и увидела зелёные приправы и нарубленную крупными кусками конину. Из золотистого бульона торчали верхушки гладких камней. Над огнём запекался ещё один кусок мяса. Воисвет объяснил, что это — желудок с завёрнутой внутрь печенью. Одной лошадью на стойбище кормилось, наверное, человек двадцать. И хватало вполне.
Саша откинула расшитый полог, вошла сама и поманила гостей.
— Заходите, христиане! Сегодня накормим вас до отвала!
Верховая поездка закончилась. Женя и Воисвет вошли в юрту вместе, только Василий с охраной остались снаружи, не доверяя сброду Саши и Виры. Внутри вдоль стен юрты громоздились сундуки, мешки и корзины, укрытые пёстрой тканью. На особом месте — хозяйская лежанка с пуховыми одеялами. Плетённая из тонких ивовых прутиков колыбелька, обвязанная синей лентой с золотыми кистями на концах, стояла рядом со спальным местом родителей.