— Секрет. — Лукаво улыбнулась степнячка и тяжко вздохнула. — Только секрет этот пропал вместе с теми мальчишками, которые с нами поехали. Выросли парни, захотели себе часть от табуна отколоть, а я не позволила: «Либо все вместе, либо валите чадь жопой скрести!». Думала, они не решатся, а они взяли нас, обокрали и драпанули на север. Мы только до зарослей следы видели. Но страшно в лесах: темно, зверьём пахнет, вот и не решились дальше погнаться. Наверное, неправильно я отказала, нужно было дать им хотя бы по косяку и отпустить с миром. Но... Пусть секрет наш счастье им принесёт, а мы и так счастливы.
В люльке загнусавил младенец. Саша вскочила, легко пошла по коврам босыми ногами и аккуратно, придерживая малыша под головку, вытащила из колыбели. Когда-нибудь этот ребёнок возьмёт весь табун и станет богаче всех в Крае. Но сейчас, пока Акиль мал, Саша выпростала грудь из-под блузки и прижала наследника к сердцу.
— Правильно вы поступили. В леса лучше совсем не ходить. Навь там живёт, — закрыла Женя тетрадь и вложила в планшет. Саша оглянулась через плечо:
— Навь? «Шакалье племя: ночью видят, по запаху чуют, бегают лучше коня, под землёй живут и охотятся на людей!». Ну да, разбойничьих банд всяких много. А на юге я их не встречала. Зато, когда ребёнком была, на такие бандитские шайки нагляделась, что любую Навь переплюнут.
— Навь — не простые разбойники, — в памяти Жени вспыхнул разбитый конвой и перекошенное лицо дикаря с голубыми глазами. — Они тело пожрут и саму душу погубят. От них нет пощады ни старому, ни молодому. Рядом с Монастырём живёт дикое племя — я сама видела их. Они Волки, хоть и выглядят по человечьи.
— И живая осталась? Значит не такие уж они нелюди, раз тебя пощадили, — Саша убаюкивала Акиля и затянула нараспев, будто сказку. — Беды ваши степняков не касаются. Здесь ни леса, ни нор. Любой конокрад знает с кем мы дружим и что у нас много охраны. А если надумают лошадь украсть, то бежать с нею некуда. В Поднебесье грабителям — смерть, в Горгане руки отрубят. Вот и приводят лошадей с повинной назад. В ноги падают, умоляют спасти, забыть миром — не раз так бывало. Мы при власти живём. А у кого власть, тот прокормится, и детей вырастит и сам будет богатым. Мои кони пасутся, где хочешь: даже останься лошадка одна — никто пальцем не тронет. Теперь вот с христианами подружились. Подружились ведь, правда? — оглянулась она светлыми глазами на смуглом лице. — В беде нас не оставите, верно? И мы вам поможем…
— Христиане никого не бросают, — Женя истинно верила, что они смогут помочь даже далёкому табуну. — Но тот, кто ради золотого тельца других унижает и только власть одну ценит и копит богатства — сломается, когда рядом не будет ни власти, ни денег, или же ни деньгами, ни властью откупиться не выйдет. Только истинно любящих не оставят в беде.
— Есть и такие правители, кто нас любит без всяких денег, — подняла Саша на руки сына и залюбовалась светлокожим младенцем. Нет ничего прекраснее, чем ребёнок — плоть от плоти твоей. Он будто ласковый свет для материнского сердца, как отрада души. В Китеже и Горгане для него подготовлено место среди знатных людей. Каждый час его юности пройдёт словно в сказке, которой Саша не знала сама, но подарит Акилю. Малютка больше не хотел спать, дрыгал ручками, ножками и гнусаво кряхтел в рубашонке.
— А что, если вы сами сможете спасти многих? — не сводила глаз Женя с разодетой степнячки с расшитым ярким бисером поясом. — Что, если бы сегодня вам повстречался не монастырский конвой, а голодные калики, кто еды или воды попросили? Вы помогли бы им?
— Конечно помогла. Неужто мне глотка воды жалко?
— А если бы им лошадь потребовалась, но нет денег?
— Тогда бы уж посмотрела, что за калики и куда едут. Отдать лошадь просто так, нищим? — вернулась Саша вместе с сыном на место. Акиль потянулся пальчиками к посуде. Мать подала ему дорогую пиалу, чтобы ребёнок крутил её в пухлых ручонках и не мешал разговаривать. — Конь — дороже толпы оборванцев: это дом, это питьё и еда, это топливо и одежда. Конь в степи — сама жизнь.
Акиль бросил чашку на мягкий ковёр и потянулся руками к материнским косичкам и подвескам из серебра.
— Человеческая жизнь — дешевле, чем лошадиная? — Женя нахмурилась, как будто видела механизм, который работает, но уже издаёт тревожащий скрип.
— Если только это не моя жизнь, жизни моей семьи или жизни моих работников, — Саша подхватила упавшую на ковёр пиалу и ловко налила кумыса свободной рукой. К удивлению христианки, она дала пригубить хмельного кобыльего молока и младенцу, отчего тот сразу притих и больше никому не мешал. Вот почему Акиль так спокойно ехал в перевязи и не плакал при скачке.