— А как по-твоему надо, правильная ты моя? Вот отдала бы я тебе весь табун и погонщиков на один-единственный день, как бы ты поступила?
— Поступила по правде перед Господом и перед людьми.
Саша прикрыла губы ладонью, и золотые и серебряные украшения на ней зазвенели.
— Вот тогда бы — точно! — ни одной кобылы у меня не осталось! У каждого своя правда и всякому добро надо. А это — моё.
— Потому вам Господь и дал до сего часа, — не смутилась Женя. — Бог всегда говорит с человеком на том языке, который тот понимает. Для вас это — язык денег.
— Бог мне ничего не давал. Всё богатство — моими руками и Виры накоплено. И ни ты, ни самый щедрый Бог тут не причём. Так почему же, если мы разбогатели, к нашему богатству липнуть всякие начинают: то себя приплетут, то нищих каких-то, то Бога? Знаешь, это не справедливо…
— Справедливость на Небе, а похвальба живёт людям на пагубу. Кто много хвалится, тот для всех пороков душу откроет, — не сдвинулась Женя со своего, будто ледник. Но спор не вспыхнул: в эту минуту с улицы зашёл Вира. Он принёс в юрту запах жаркой степи, лошадиного пота, дыма от костра и горячего мяса. В жилистых смуглых руках Вира тащил блюдо с кусками варёной конины, присыпанные зеленью. Поставив угощение на ковёр между гостями и Сашей, он присел к жене и сыну-младенцу. Саша ласково овила шею мужа свободной рукой и поцеловала в колючую щёку.
— Ну что, сколько лошадей покупать будете? В Монастырь пригонять? Кто выбирает? — сухо глядел коневод. С первых же слов степнячка так и просияла:
— Вот он Вирочка! Всё по делу, никаких обиняков, а мы тут развели тары-бары! — она зыркнула свысока, будто Жене полагалось завидовать её счастью. — От хозяйского глаза и конь добреет, а отец веселится, когда сын родится. В честь знакомства в счастливый год мы с Вирочкой за первых лошадей чуть дешевле возьмём. Очень ты мне, христианка, понравилась! Интересно балакаешь, но лучше живи по уставу в Монастыре, а мы на степной воле в цвет проживём. Ещё лошадей надо будет — всегда нас найдёшь. Степь большая, но тут всякий знает, где табун Виры и Саши. На будущее лето обязательно приезжай! Такие жеребцы народятся — увидишь, так сразу ахнешь!
Лицо Жени осталось неподступным и мрачным:
— Золото у нас есть. Возьмите всё, что в конвое — до последней монеты. В Монастыре получите ещё больше. Но мне нужно не двадцать и не полсотни голов. Весь табун отправьте сегодня же в Монастырь. И не с погонщиками, а сами езжайте. Забудьте про степь. Спасите себя и людей.
Саша секунду молчала, будто услышала гром, а потом рассмеялась:
— Вот ты, христианка, чудная! Сразу всех лошадей надо твоему Богу во спасение? Можно мне хоть жеребёночка оставить? У тебя мой табун скупить — денег нет, а за посулы я лошадей в Междуречье не погоню.
— Почему сейчас уходить надо? — прищурился Вира. Пальцы Жени впились в планшет, где лежал дневник Серого Повелителя. Ей выпало нести ту же правду, что и ему. Правду тем, кто не хотел верить.
— Следующая Зима — Моровая, — услышала Женя собственный голос, как будто со стороны. Улыбка Саши сползла, она крепче вцепилась в младенца. Вира подался вперёд и вперился в Женю глазами.
— Откуда знаешь?
*************
Скорой рысью Баюн довёз её до заимки. Дома стояли просторно, далеко друг от друга. Любил лесной народ одиночество, но и на помощь, случись чего, мог прийти. Один дом спрятался дальше всех, на отшибе. К этой избе и привёл Дарью запах скупого охотника. Прежде Баюн легко мог везти на хребтине, но теперь запыхался. Рана заживала плохо, силы быстро кончались, а ведь нужно догонять Навьи Рёбра: едва ли мальчишки подождут их, пока уходит конвой.
Дашутка спрыгнула с Баюна перед домом и чутко принюхалась: хозяина не было, а значит он ещё не вернулся. Сначала Дарья расстроилась, но вдруг почуяла другие следы. В Монастыре она так не искала. Человек смотрит глазами, прислушивается, а тут — запахи вели Дарью лучше, чем слух или зрение. Втягивая ноздрями, она подошла ближе к двери, заскребла, постучала костяшками.
— Кто там? — раздался опасливый детский голос. Дарья глянула на Баюна и сглотнула. Что же теперь, ни с чем уходить? На слабом волке она далеко не уедет.
— Подружка лесная. Новости от батюшки принесла. Открой дверь, на порог выйди. Пойдём вместе со мною.
В избе послышался другой голос, постарше:
— Нельзя открывать! Папка не велел никому, кроме наших!
— А я от ваших! — торопливо приврала Дарья. — Выходите со мной поиграть. Я весёлые игры знаю. Уж все ваши друзья собрались, к себе кличут.
— А как же нас звать? — не сдавалась старшая девочка.
Дарья снова оглянулась на волка. Баюн обходил дом, тёрся о стены, искал слабый угол. Взрослой женщиной в доме не пахло. Дети были одни.