— Как зовут — мне сказали, да я позабыла. Велели девочек из дома позвать… — ласково наговаривала она, а душа так и прыгала: получится-не получится? Впервые Дарья почувствовала, что такое охота. Она чуяла страх детей, представляла, как стучат их маленькие сердечки! Младшенькая так совсем перетрусила и пряталась рядом со старшей сестрой. А той по запаху — не больше десяти Зим.
— Я про вас секрет знаю. Выйдите — расскажу.
Баюн встал на задние лапы, упёрся передними в стену и заглянул в окно. Девочки увидели волчью морду, и маленькая во всю мочь заплакала, а старшая завопила:
— Уйди!
— Нет, не уйду. — Дарья отступила на пару шагов от порога и оглядела избу сверху донизу. Сруб крепкий, добротный, но крыт сушёной травой. Недолго думая, она подозвала Баюна, поднялась к нему на спину и залезла на самый верх. Дарья искала, где связки травы послабее, чтобы пролезть к девочкам в дом и открыть Баюну. Дети спрятались в уголке и смотрели, как Дарья старательно прокапывает в крыше дырищу.
— А ну стой! — окрикнул снизу мужик. Дарья вздрогнула и спряталась за скатом крыши. Носатый охотник стоял возле дома и целился из ружья. За спиной его, на верёвке, висел большой кусок мяса — его доля от убитой косули.
— Ты не целься… — велела Дашутка и солнце ярко сверкнуло в её зелёных, как плесень, глазах. От одного взгляда «нечистой силы» охотник попятился, а когда из-за дома с низким рыком вышел Баюн и прижал уши к загривку, ноги у того подкосились. Мужик знал, кто такие Великие Звери и что простое оружие их не убьёт. Он упал на колени, выбросил ружьё и взмолился:
— Матушка, пощади! Не нарочно я наговорил, пусть Лесной Хозяин простит! Бери мясо, накорми его, сама поешь, только нас не трогай!
И снова по жилам и венам Дашутки хлестанула волна игристого ужаса. Она хотела довести человека, искупаться в его сладком страхе, почувствовать каждую судорогу его тела.
— Нет, оседлышек. Мясом от меня не откупишься. Ты мне девочку выведи, старшенькую. Тогда уйду с волком.
— Да ты что! — еле выдохнул отец. — Это же дочки мои родимые! Смилуйся, Лесная Хозяйка! Не терзай ты нашу семью, итак живём худо: мамка у нас померла, один их воспитываю. Хоть в память о ней пожалей!
— Плохо без матери… — затосковала Дарья и попыталась найти в своём чахлом сердце отзвук любви к той невиданной женщине, которая даже толком выносить её не сумела. Для неё родной матерью стали чужие рассказы и тяжёлая грусть в отцовских глазах, а ещё сплетни Тамары о «святой Верочке». В детстве этого даже хватало, чтобы мечтать, мол, будь мама жива, она бы любила Дашутку, никогда бы не отворачивалась, подсказывала ей, как лучше расти, надеяться, верить. Но мечта канула золотым лучиком света в слишком глубоком и тёмном колодце — от равнодушия отца, от неудачной любви, от лжи, обиды и страха, когда в беде никто не помог, кроме наставницы. Так зачем Дарье лелеять воспоминания о сгнившем теле в гробу? Семнадцать зим черви кости глодают, а охотник пытается взывать к родной матери! Ни к чему ей покойница. Нет у неё никакой памяти. Не нужна ей родная мать.
Как только подумала, так в душе натянулась тонкая золочёная струночка, зазвенела и оборвалась. И так легко и до ужаса свободно ей стало, как будто бы, очертя голову, спрыгнула со скалы. Но вместо стремительного падения, вместо гибели, расправила она чёрные крылья.
Не вышло разжалобить Дарью. Хотелось вытянуть больше страха из мужика.
— Хорошо, я облегчу тебе: задам три загадки. Если сможешь ответить хоть на одну — мясо волку отдашь, а я уйду с миром.
Охотник едва поверил, что всё это с ним наяву, а не в страшной сказке о лешачихе. Но делать нечего, — и кивнул: согласился отгадывать.
— Куда ходят в глаза смерти смотреть? — начала Дарья, не слезая с травяной крыши. Близко ружьё. А ну как схватит и выстрелит? Охотник нахмурился, думал и думал, но додумался лишь:
— В лес ходят в глаза смерти смотреть. Как увидишь медведя, так вот она — твоя смерть.
— Это ты хорошо про медведя сказал. Только неправильно, — словно прибила Дарья. — Бортничать ходят в глаза смерти смотреть. Как залезешь за мёдом, вниз глянешь — вот смерть и увидишь.
— Да откуда ж я знаю! — горько воскликнул мужик. Его страх защекотал Дарье нутро.
— Экий ты, много плачешь. Видать слёз накопил? А вот скажи мне, куда ходят плакать взаймы?
Тут охотник совсем растерялся — и думал: как так можно «плакать взаймы»? И куда за этим ходят, коль надо?
— К реке — умыться. Какая вода стечёт с лица в реку, такая обратно с дождями в-вернётся… — неверным голосом сказал он.