— Неправильно. —Отрезала Дарья, будто приговорила. — На похороны взаймы плакать ходят. По чужому покойнику поревёшь, потом на твои похороны плакать придут. Вот так взаймы слёзы и льются! Не отгадал ты вторую загадку. Теперь слушай последнюю…
— Матушка, пощади! Две малышки у меня, всего десять годиков старшей! Уходи от нас, лучшего зверя тебе в чаще добуду, на своём горбу притащу!
Но Дарья не слушала. Почему-то охотник стал меньше бояться. Неужто смирился, что и третью загадку не отгадать? Она помрачнела, как побитая кошка. Если раньше ей было хоть самую чуточку жалко охотника, то теперь она видела в нём отца, кому всё равно на жизнь дочери.
— Третья загадка! Сито вито о четырех углах, о ста ногах, о семи горбах — что такое?
Детская загадка из Монастыря — знали все ребятишки! Может и дочки охотника помнили? Если носатый любил дочерей, порой играл с ними, то ненароком мог и подслушать. Только по белому лицу мужика и пустым как дупла глазам Дарья увидела, что ничего он не слышал, ничего он не знает, и дочерей своих нянчит редко.
— Ну? Отвечай!
Охотник поднял оружие, сам встал с колен и закинул ремень на плечо.
— Кладбище? — спросил он, а не отгадывал. Видать, подумал, что ответ угадает, коли загадки до сих пор были о смерти и похоронах.
— Изба с семьёй — большой, где и старых, и малых полно. — Не могла понять Дарья, почему мужик не боится? Может, что-то задумал и сейчас подойдёт ближе и выстрелит?
— Девочку мне приведи. Старшенькую. — Потребовала она, пока Баюн стерёг рядом.
Охотник поплёлся к избе, подальше от волка. Всякий раз, когда он смотрел на Хозяина Леса, короткий испуг пронзал её душу.
— Постой! — задержала она мужика возле порога. — Хочешь вместо девочки я тебя заберу? О детях твоих пусть соседи заботятся. Хоть сиротами вырастут — зато жизнь проживут. А в тебе… — Дарья нарочно облизнула заточенные клыки. — Мяса больше.
И тогда страх густым вихрем вырвался из охотника, заблестел, заиграл, нырнул ей под живот, сверкнул молнией по позвоночнику. Даже когда мужик в первый раз увидел Хозяина Леса — так не испугался.
— Как же без меня-то? — затряслись у него губы. — Хоть одна дочка, а с отцом выживет. Соседи не выходят…
— Как хочешь. Девочку мне старшенькую приведи, — в третий раз повторила Дашутка. Охотник сглотнул и осторожно подошёл к двери. Перед тем, как постучать, он сказал:
— Волка спрячь, что ли. Дай мне с дочерью попрощаться.
— Хитришь оседлышек, — отползла Дарья — Волка я уберу, так и быть. Но коли вместо ребёнка наружу ещё кто-нибудь выскочит, ты в доме запрёшься или стрелять начнёшь — всё равно не спасётесь.
Дарья врала. Баюн слаб и дом не разрушит. Но охотник поверил и с мрачным видом постучал в избу. Ответил тоненький голосок. Отец успокоил детей, и вот скрипнул запор, и он вошёл внутрь. Дарья подозвала к себе Баюна, слезла с крыши на волчью спину, а там и на землю.
— Ты спрячься, Баюнушка, а я добычу к тебе в лес приведу. Помнишь, как раньше охотились? Надо сил поднабраться, иначе подземников мы не догоним.
Волк будто понял всё до последнего слова и потрусил в еловые заросли. Детский плачь и гулкий голос отца перекликались в избе, пока Дарья ждала у порога. Охотник долго упрашивал старшую девочку выйти наружу. Дашутка впитала немало детского страха: малышка боялась выходить в лес, где бродит чудовище. Но вот наконец тёмный от горя охотник открыл дверь избы и вывел старшенькую наружу.
— Здравствуй, хорошенькая, — присела Дарья на корточки и подала малышке тощую руку. — Пойдёшь со мной к маме?
— А она правда меня в лесу ждёт? — оглянулась та на отца.
— Правда-правда! — восхищённо говорила Дашутка, будто рассказывала о чуде. — Просит мама, чтобы ты ей любимое зеркальце принесла. Или ты не помощница?
— Помощница… — скривила губы малышка и прижала тряпицу с замотанным осколком к груди. Дарья взяла девочку за руку, а охотник неслышно отступил в дом и запер дверь на засов.
— Пойдём скорее. Я маме тебя покажу, как ты выросла, какая послушная, — приговаривала Дашутка, уводя девочку в лес. — Ты только не оборачивайся, по сторонам не гляди, ступай рядом со мною, по тропке. Мы с твоей мамой подружки давнишние, вместе с ней уходили за кисельные берега, за молочные реки, по серебряному мосту.
— А тятя сказал, что она померла!.. — всхлипнула девочка. Ладошка её затряслась. Страх ребёнка волнующими толчками отразился в животе Дарьи.
— Всегда говорят так, когда человек надолго уходит. Разве ты не слыхала? «Умерла она», — говорят, — значит далеко путешествует. А как вернётся домой — значит, снова живая.
— А мы далеко? — шмыгнула малышка. И нос у неё был отцовский, с горбинкой, только глазки большие и бровки излётом — от матери. Дарья увидела за кустарником тень, но хотела отвести девочку дальше, чтобы на заимке не слышали. Деревья сомкнулись плотнее, кусты и трава зашуршали по грубой одежде. Как расправляются волчьи зубы с детскими тряпками — она уж видала.