Наслав забрал всё, что хотел, даже миску и кружку, поднялся с травы, потянулся и дёрнул за винтовку. Только теперь Олеся оскалилась. Свою винтовку с погнутым стволом она бы не отдала никому: никто не мог забрать оружие у Нави!
– Ще ты зубы кажешь? – рыкнул Тороп и взялся за нож, но Буривой успел окликнуть его.
– Осади!
Олеся давно заметила, что Тороп левша, и отступила на правую сторону. Попытайся он ударить, у неё останется миг вонзить свой клинок ему в шею. Грабёж рюкзака устроили не ради забавы. Они хотели, чтобы Олеся напала первой – если уж убивать, то за дело. Но она не напала, и потому вожак остановил Торопа.
– Кажи патроны, – велел Буривой, как ни в чём не бывало. Другие состайники окружили Олесю. Помедлив, она всё-таки вынула патрон из кармана, второй вытащила из винтовки.
– И всё? – не поверил Буривой. Олеся кивнула, вожак взял патроны, поднял и оглядел их на солнце.
– Худые патронья, ощё покалечишься, – спрятал он оба патрона в карман. – Али нас ощё покалечишь.
Что могли сделать в походе нож и пустая винтовка? Что могла сделать голодная, вымотанная Волчица? Охотники отошли от неё, как от трупа. Тогда Олеся и поняла, что сразу её не убьют. Их всех и правда ждёт очень долгая дорога на север.
Поглядев в спины матёрым, кто в походе должен был стать ей опорой и старшими братьями, Олеся собрала в разорённый рюкзак те немногие тряпки, которые остались лежать на траве. Ей как в детстве захотелось расплакаться, но не за себя, а за мать, как только она представила, как эти выродки вернутся одни, без неё, и с наглыми мордами скажут, что Олеська сорвалась в пропасть, утонула в реке, или угодила в пасть дикому зверю. Только вот умирать она не собиралась.
Завязывая рюкзак, Олеся заметила в тени соседнего дерева подарок от самого Святибора: травинки на три листочка – очень кислые, но съедобные, особенно если добавить их в щи. Олеся подобралась к дереву и нарвала полный ворох кислицы. Мясных щей у неё долго нынче не будет, но кто сказал, что Навь не ест траву, словно скот?
– Ты – хозяйка Забвенья. Ты – грозноокая волчья Мати. Ты – жена Кощная, владычица нощная. Славься во веки, Черно-Мати Марена, гой Ма! – закончил татуировку старик и убрал иглу от вожака стаи Чертога. Хотя нет, сегодня она – вожак охотников из четырёх стаи Колготы, Тали и Чары, кто не сгинули при первом монастырском ударе. Во время северного похода ей думалось, что происходят самые тяжёлые и жестокие испытания в жизни. Но Олеся ошибалась.
Она связала нож-наконечник с рукой и вышла из норы кольщика. Теперь за ухом стоял знак Мара-Вий, как у тех, кто отрёкся от жизни во славу рода. Встреченные на подъёме охотники видели знак и с молчаливым пониманием кивали. Волчица шла мстить, как хотели отомстить и ей за родных и убитых. Но свою месть она честно добудет.
Сгоревшие деревья на выжженной окраине леса чёрными кольями торчали в удивительно ясное небо. Дождь прошёл, хмарь истончилась, и Олеся видела Монастырь, и белые шатры и палатки перед его крепостными стенами. Много людей пришло – чужаки Поднебесья осадить крестианцев, согнали к Обители танки, грузовики, бронемашины и пушки. А Навь в стороне: наблюдает с окраины леса. Белая Волчица велела им ждать. Ведущая Род сомневалась, чего хотят пришлые и приглядывалась к Небесной Дружине. И всё-таки нутро Олеси подсказывало, что скоро её нож-наконечник искупается в человечьей крови. За стенами ждёт её враг. Повторяя имя Риты и матери, вожак стаи Чертога заплела в волосы крестик – «гостинец», найденный в кулаке её замученной насмерть младшей сестры.
…Как поют птицы. Лето настало, поднялись травы и пахнет полынью. Только вот почему-то слёзы замутили глаза. На севере она не плакала, как бы трудно и больно не приходилось. Может быть оттого, что в ту пору ей было куда возвращаться, в Навьих норах ждала семья? Теперь никого больше нет, только Олеся. Темнота медленно вылезла из души и затмила собой белый свет. Птицы понемногу умолкли. Олеся никогда в жизни не видела, чтобы день затихал и таился, будто жертва перед набегом. Люди в лагере возле палаток задрали головы, кто-то со страха упал на землю. Олеся недосмотрела и случайно уронила слезу.