— Железка востра, — отыскала она ржавую бритву. — Перо воронье. Деревяшка стара — карандаш. Бутылка… — Олеся открутила пробку, понюхала, но особого запаха не почуяла: в бутылке плескалась чистая вода. — Тряпка. В тряпке грязь пахуча — размокла. Книжица малая…
Последней она выудила из промокшего насквозь кармана записную книжку. Между страниц была вложена старая с мокрыми разводами открытка. Ничего особенного во влажной картонке не было, открытку даже не подписали. Синее небо и пшеничное поле, белая машина ждёт посреди узенькой стёжки. Но Олеся, будто заворожённая, глядела на золото спелых колосьев. В пшеничной дороге она видела нечто знакомое, пусть и родилась гораздо позже Обледенения.
В памяти замерцал огонёк старой керосинки, зазвучал светлый голос скитальца. Дни прошлого, какими их представляла Олеся — то самое чистое небо, пшеничное поле и жаркое солнце — опять встали в воображении маленькой девочки, как живые. Далёкая весточка из детст…
Шею сжал провод. Хот дёрнул Олесю назад, повалил в воду и поволок к стене комнаты. Она с брызгами забила ногами. Матёрый душил её, крепко стягивая обрывок проводки. Олеся сипела и билась, как кошка в удавке, скребла пальцами по куртке Хота. Тот злобно цедил через зубы:
— Сдыхай, сука! За отца мово, за семью мову — подыхай! — и руки стягивали провод так, что немного ещё и рассекут горло. Олеся нащупала нож, но Хот выбил оружие. Она распахнула рот, но только давилась и кашляла.
— Пущть другие тобя, а я пальцем... Подохнешь! За отца мово, слышь?! Деянова шваль, час тобе пробил! — сверкал охотник глазами в безумии. Олеся сунула скользкие пальцы под свитер, пыталась нащупать в сорочке зашитое лезвие, но запуталась в мокрой одежде и… умирала. Крепкие руки Хота подрагивали, пока он со всей натуги душил.
Вдруг провод ослаб. Тупой удар сверху, и Хот упал с плеском в воду. Из его темени торчал клинок. Удавка будто вросла в шею Олеси. Она еле как отодрала провод от кожи и зашлась хриплым кашлем. Перед глазами прыгали тёмные пятна, вода почернела как смоль. В кровавом зеркале Олеся заметила человека, но не могла разогнуться.
Он сам вскинул её за шиворот и задрал голову, чтобы облегчить дыхание. Глаза Олеси шарили по бородатому лицу, она пыталась выдавить хоть бы слово, но Гойко заговорил первым:
— Деян бы собя так подловить не позволил. Помирать собралась? Где огнепал?!
Олеся нащупала рукоять и вытащила пистолет из-за пояса. В горячке борьбы она с испугу не вспомнила про спрятанное оружие. Так бы и сгинула с пистолетом, придавленным поясницей. Гойко вырвал пистолет, выщелкнул обойму, проверил патроны и подал обратно.
— Боле не пойду за тобою. И без того далече забрался. Мысли! — встряхнул он Олесю за шиворот. — Мысли, яко собя охранить! Не вертаешься — эти же выродки мати твою, да и Ритку…
Олеся рыкнула, дёрнулась в хватке Гойко, но тут снаружи окрикнули Буривой с Торопом — они звали Хота. Гойко прислушался, зачерпнул воды и обтер лицо. Он отошёл от Олеси, но клинок в голове Хота оставил.
— Помятуй о сем, — шикнул он у порога, указывая на труп. — В живе будь. Не то родным — бездна!
Гойко повернулся и ушёл в глубину дома. Всплески шагов и окрики приближались. Хот дёрнулся, вода пошла мелкой рябью. Олеся представила, как он точно также накидывает провод на горло маленькой Ритки и душит сестру. Кровь забурлила. Она щёлкнула предохранителем и навела пистолет на выход из комнаты. Первый, кто сунется — схватит пулю!..
А дальше? Состайников четверо: убьёшь одного, и остальные зажмут внутри дома. Прицел вздрагивал и ходил ходуном. Мёртвой она родным не поможет. Надо жить — ради них, ради матери с Риткой, как сказал Гойко.
Олеся убрала пистолет. Первыми в комнату влетели Наслав и Тороп. Буривой с Родогором остались караулить снаружи. Тороп увидел мёртвого Хота и невегласе в воде. Олеся по-прежнему сидела возле стены. Тороп налетел на неё, злобно шипя будто гусь, но Наслав придержал: очень уж странным выглядело место драки.
Через подоконник заглянул Родогор. Увидев, что делается, он залез внутрь комнаты, но высунулся наружу и позвал Буривого. Вожак вошёл через главный вход, не спеша, с оружием наготове. Он оглядел мёртвого Хота и нож, торчащий из черепа. Хот был рослым, а ударили сверху. Но клинок человеческий, покрытый всё теми же ящерками и змейками.
— Кто уби́въ?
— Северяне… — голос Олеси шелестел в пылающем горле. — Меня придушиша. Помыслили, ще азмь мёртва. А Хота в чело…
— Девку хотели замать, посему не до смерти давили. А друже нашего враз в мозги тыкнули, — рассудил Родогор. — Испужали мы их, кликать зачали. Вот те и смоталися.
— А энтот ще? — пнул Наслав труп в синей робе.