— За ним дружки заявилися, покуда мы с Хотом карманы обыскаваху, — зашлась кашлем Олеся и подняла руку со смятой открыткой.
— Вместе обыскаваху? — прицепился вожак. Олеся помедлила. Нагнись Хот над трупом один, тогда она могла бы воткнуть ему в голову нож.
— Азмь една.
Буривой взял Хота за руку. На пальцах и на ладони краснели тёмные полосы. Тяжёлый взгляд Буривого перешёл на неё.
— Азмь следы пошукаю — в воде не сыскати! Невегласе облизъ, нагоним! — Родогор полез было через окно, но вожак кликнул:
— Обожди. За невегласами не ристаем: оседлые своих кликнут, да нас пребѣ́ютъ. Самим уйти надоть.
Охотники в растерянности уставились на Буривого. Стая невелика, в дали от логова никто не поможет — нельзя рисковать.
— А с Хотом ще деять? — нервно чесал впалую щёку Тороп.
— Замайте, ще надоть, а Хота оставьте. Поспешать намо треба, нет время кродить.
— Кинем, аки собаку? — негодующе поглядел Родогор. Вожак схватил Олесю за мокрый свитер и вздёрнул на ноги. Она чуть не выронила пистолет из-за пояса, но вовремя подхватила.
— Шваль в живе, а дюжего Волка потѣрѧша… — отвернулся Наслав с недовольным ворчанием...
…Волосы отросли, шрам от удавки на горле поблёк, а открытку она потеряла ещё где-то в походе. Никогда ещё о нападении с проводом Олеся так ярко не вспоминала. Разве что сразу по возвращению домой, когда её три вечера кряду допрашивал Первый Охотник, а Влада ставила под сомнение каждое её слово. Скорее, о походе на север Олесе хотелось забыть, а спиной она поворачивалась только к тем, кому доверяла. Даже в собственной стае.
В ночной вылазке она зарезала шестерых: на одного больше, чем отправила с ней ведунья. И готова убить ещё многих, чтобы однажды добраться до казначея и разделать его на куски, как он сделал с Ритой. Если надо, Олеся соберёт урожай не хуже Марены, но рано или поздно заплетёт себе в волосы крест баскорожего выродка. Она убьёт его ради мести, как и Олесю в своё время хотели убить.
Мимо пробежали подрывники. Последним тяжело топал Горын. Сумка у него на плече опустела, он широко улыбался, как маленький в предвкушении праздника.
— Пошли-пошли, Дика! Како тут буде Пекло! Токмо бы хвосты не опалити!
Он сцапал Олесю за руку и поволок, как подружку на игрищах, по пути наплевав и на часовых, и на свет, и на тревогу. Кметь совсем не таилась, в наглую выбираясь из лагеря. Олеся бежала за пушистой гривой Горына, представляя, как в них уже целятся. Но по ним не стреляли. Совсем. Первые шагов десять.
*************
— Говорят: «Не было бы Сергея, и Навь бы под стены к нам не явилась». Винят его, что привёл дикарей в норы в соседний лес, — пересказывала Фотиния, что узнала, в объятьях Ксении. Берегиня слушала, а сама целовала грудь христианки, в плечи, и шею, и в залитое румянцем лицо. Фотиния не противилась — сама приходила в спальню к ней каждый вечер. В свою же очередь Ксения не отпускала доносчицу без подарка и свежего обещания, что заберёт её в Китеж.
— Племенем правит ведунья — подземная злая Волчица. Она людей ненавидит. Слух ходит, мол была она полюбовницей Настоятеля, а он в Монастырь от неё убежал. И нас всех под её злость подставил.
С выбором соглядатая она не ошиблась. Фотиния могла пройти в Обители почти что везде, а куда не могла — о тех местах ненароком выспрашивала у подруг или чиновничьих жён.
— Что же Настоятеля в Монастыре так не любят? — оглаживала она лик красавицы, касаясь алых, как осенние гроздья рябины, губ. Фотиния перехватила руку и поцеловала её в ладонь.
— Прежде больше любили, Волком только изредка называли. Хвалили за победу над Иваном Тавритским и за мир с Навьим племенем, — ластилась она к Ксении под шёлковым одеялом. — А теперь шепчутся, что всебожцев пустил, позволил вам Святую Землю топтать, в доме гостиничном жить и нашу веру порочить. Волкодавы меня останавливали и расспрашивали о том, как тебя охраняют. Прознали, наверное, что я здесь в работницах.
Ксения помедлила с поцелуями.
— И чего ты сказала?
— Ничего! Что ты! — округлила Фотиния серые, как зола, очи. — Я ведь знаю, что Волкодавы — вояки захожие, из Поднебесья сбежавшие! Ничего не скажу, что тебе, Ксюшенька, навредит!
— Молодец, умница. Это они из-за страха допытываются: боятся, что я им отомщу. Но я их не трону, пока они Волка слушаются, — крепко поцеловала её в губы Ксения и тихо спросила. — А почему остальные боятся? Почему не хотят, чтобы мы гостиничный дом занимали?
— Помнят Ивана Красного, как хотел окреститься и нас на кровавую бойню отправить, на войну против язычников. Чины говорят, что ты то же замыслила: забрать христиан на усмирение своих городов, как в войну Зимнюю.