— И отпустил?
Горын кивнул, и пушистая рыжая грива заколыхалась.
— Лоуче бы убил! — отсекла она и зашагала прочь.
— У меня-то брат ощё есмь, а яко ты буде? Хошь не хошь, а мы сладимся, Дика! Я тобе две головы Ящура в космы вплету оместо крестов! Аки Горыница бушь за Кметью глядети, нареку Первой Волчицею! — обещал ей Горын, но охотница больше не останавливалась.
Окаменелая, чёрно-угольная земля на каждом шагу осыпала ноги Олеси пеплом и сажей. Прежде здесь шумел летний лес. Но теперь только чёрные кривые когти цеплялись за низкую хмарь. Лесь сожгли крестианцы, как и саму жизнь Олеси. Она — такое же мёртвое дерево. Ей всё равно — лето, снег, весна, осень. Соки живицы не текут в её жилах, хотя само тело ещё твёрдо и крепко стоит на корнях. Горелая земля в приграничье — страшное и странное место. Как и тот лес, через который она много Зим назад пробиралась на севере…
…Четверо матёрых охотников вместе с Олесей брели через мрачную чащу. Кусты и папоротники пожухли и скрючились, опадала хвоя, почва пахла болезнью. На каждом шагу лежали мёртвые звери и птицы. Весь северный Край покрывала тайга, но дозорные вошли, должно быть, в самое проклятое её место.
И вроде бы не самая чаща — из-за колючих сосновых вершин видно небо. И вроде бы не самая глушь — между деревьев просторно идти. Только вот идти совсем не хотелось. Порчу видели все: и Буривой, и Родогор, и Наслав, и Тороп с Олесей. Родогор что-то шептал о проклятье, потому что Хота не сожгли на кроде. Наслав хмуро сказал, что в лесу обитают колдуны, славящие Марену и Морока. Буривой рыкнул, что пусть хоть Кощея славят, только бы не Виева брата. Всем хотелось побыстрей миновать гиблое место.
Но Тороп попался в капкан.
Железные зубья защёлкнулись — нога застряла в ржавых тисках. Тороп заголосил и упал. Остальные сначала не поняли и разбежались по укрытиям, кто куда.
— Да самолов энто, бесы! — визжал не своим голосом Тороп. — Подсобите, больну до усрачки!
— Кто ж его тут наладил? — первым вышел Наслав. В одном Торопу повезло — капкан не раздробил ему ногу, зато глубоко впился в плоть. На весь северный лес такая ловушка стояла, быть может, одна, но попал в неё именно Тороп.
— Яко же ты не почуял железку? — укорял его Буривой, опускаясь на корточки.
— Учуешь тут, егда окрест смердит пуще болота! — скулил тот через зубы, придерживая ногу под колено, только бы ненароком не двинуться.
Пока самолов разжимали, пока оглядывали и промывали рану, Олеся отошла в сторону. Голод толкал её высматривать пропитание в кустах и в развилке ветвей. А тут и искать было незачем — вокруг столько дохлятины. Олеся вынула нож и проткнула мёртвого зайца. Из тушки немедля сыпанули опарыши. Нюх обдало тлетворным гниением, так что даже голод отшибло. Олеся поморщилась и отряхнула клинок.
Но стоило оглядеться, как между деревьев она заметила мелкого полосатого поросёнка. Кабанчик еле шёл — вроде бы сам подыхал, а это всё-таки свежее мясо. Олеся могла добыть его одним ножом.
Она оглянулась: Родогор охранял стаю и пока что не смотрел на неё. Другие охотники помогали Торопу перевязать ногу. Молодняку нельзя было уходить без приказа, но после нападения Хота и слов Гойко о том, что она должна выжить, Олеся легко забыла об этом.
Она кинулась за поросёнком. Хоть кабанчики бегают быстро, но этот искал себе место упасть. Взрослой матки рядом не видно. Олесю кабанчик успел завести далеко, прежде чем она прижала его коленом к земле и проткнула. Поросёнок тихонько хрюкнул и испустил дух. Олеся выдернула нож из добычи и понюхала кровь — болезнью не пахнет. Оглядев тушку, она не заметила ни гнили, ни лишаев. Кабанчик годился, только вот принести его в стаю — всё равно что отдать на съедение матёрым.
Она выпотрошила поросёнка сама, прямо здесь и сейчас набила рот сочным мясом и слопала печень. Она всё никак не могла насытиться, выдирала кусочки руками и прихлёбывала тёплую кровь. Липкие пальцы орудовали клинком впопыхах, она тревожно оглядывалась, ожидая, что её вот-вот схватят и обездолят.
Поблизости кто-то пискнул — не очень громко, но хорошо различимо для Волчьего слуха. Ещё добыча!.. Впрочем, Олесе хватало еды. Она продолжила кромсать поросёнка. Но писк повторился, никак не давая покоя. Кто же пищит?
Олеся вынула тряпку, завернула кабанчика и сунула в вещмешок. Вытирая рукавом подбородок и губы, она пошла искать пискуна. Зверёк плакал чаще. На склоне засыпанного жёлтой хвоей оврага Олеся увидела нору. Заглядывать в чужое логово — себе дороже, но в норе был голодный детёныш, а значит родители бросили его или надолго ушли. Олеся заглянула в дыру. В глубине возился слепой котёнок — пятнистая шкурка, тёмные ушки, полоски возле щёлочек глаз. Отроду ему, наверное, несколько дней, но очень крупный — не мельче того поросёнка, которого Олеся зарезала.