Когда под ногами зазеленела трава, показались холмы и сухой воздух едва посвежел, Яр велел остановиться. Сава, Свирь и Вольга повалились в ковыль, даже не скинув с плеч короба и рюкзаков. Вожак ушёл к невысоким холмам, чтобы разведать дорогу. Сирин отстала. Немая девчонка могла быстро бежать, но не дольше подземников. Она приплелась на стоянку минут через двадцать, когда парни допивали последнюю воду. Только Сава не выпил флягу до дна и подошёл к ворожее. У Вольги со Свирью языки от усталости не поворачивались, чтобы подшучивать над охламоном. Сирин вцепилась во флягу и жадно пила, опираясь на плечо Савы. Казалось, если она отпустит его, то в тот же миг ноги под ней подкосятся, и она рухнет на траву замертво.
Самой последней к лагерю приехала на Баюне Дарья. Волк хмуро шагал, понурив морду, и прихрамывал на левую заднюю ногу. К тому времени Вольга начал делить сушёное мясо из короба, но мало кто хотел есть. В ход пошли кислые ягоды, что хоть как-то освежали под солнцем.
Дарья спустилась с волчьей спины, никого не стесняясь подошла к Вольге и уселась поближе к коробу. Один Свирь зашипел:
— Куды лезешь?!
Дарья даже не повернулась — она ждала свою долю, и Вольга снова выбрал для неё самый лучший кусок. Свирь только пуще окрысился. Прежде они с Вольгой были как два сапога пара, оба мнили себя вольными ходоками, а над любовными вздохами Савы — посмеивались. Теперь один Свирь ходил без зазнобы и думал, как бы заставить Яра выкинуть вещунью из стаи?
Получив свой кусок, Дарья ушла к Баюну, отдала сушёное мясо, и тот нехотя съел. Гораздо больше зверю хотелось пить, как и его человечьей сестре. Но для Дарьи и переярка воды не осталось.
Сухо сглотнув, она подошла к Сирин на краю лагеря.
— Я видела, каковы чудеса Бога… — опустилась она на траву, — много зла: умалишённых, слабых и беззащитных никто не спасает. Я охотилась на ребёнка, и её никто не защитил, кроме материнского имени и клинка Нави. Я нарочно загадывала загадки на дела Божьи, но ни разу на них не ответили — даже чудом. Все чудеса Его — злые.
Сирин не знала — соглашаться ли с ней или спорить? Видимо, летнее солнце совсем распекло Дарье голову. Но слова про материнское имя затронули. Сирин жестами объяснила, что Имя открывает Потомка для Предков. Имя — тот огонёк на земле, который виден звёздным очам даже сквозь полог хмари.
— Нет, узы Предков ничего не значат для Бога, — повела тёмной головой Дарья. — Я прикасаюсь к ним, словно к ниточкам, натягиваю, будто струны — свои узы к матери и к отцу, и ко всем, кого раньше любила. Я хочу разобраться, для чего нужна та любовь? Зачем мне оберегать родных и дорожить памятью? Что будет, если разорвать эти узы?.. Я пробовала. Без них, знаешь, — воля. Струна лопается и срываешься, но не падаешь. Пусть другие падают вниз, а у меня за спиной чёрные крылья... Жалость, порой, тяготит: я чужих, незнакомых жалею! — Дарья рассмеялась, будто бы сама над собой, но тотчас поникла. — Жалость — как пыточные крюки. Сотни мелких, железных крючочков цепляются за твою плоть и тянут за сердце, за чувства, когда на глазах гибнут слабые, корчатся детей, вопят от беззакония взрослые. Я хочу оборвать эти нити и выдрать крючки из себя. Жалеть — очень больно! А кому нравится боль? Если жизнь — сострадание со страданием, одна боль на крючках, а крючки — узы к людям, — тогда лучше уж никого не жалеть, не любить, не цепляться — и… станет легче.
Сирин не могла ни жестом, ни мыслью ответить что-нибудь дельное крестианке. Иные хранят свет внутри, даже когда попадают в плен к Нави, пусть и проходят сквозь ад и мучения, но солнце для них — всегда горит на поверхности. Но для Дарьи — само солнце стало врагом… В верхний мир она вынесла в себе тьму, и как ребёнок играла с ней, заворожённо. А может быть зерно этой тьмы всегда хранилось в источенной хворями девушке, и под пытками Пастыря дало обильные всходы?
Жара понемногу спадала, близился вечер. Яр не спускался с холма: с каждой вершины, которую он встречал на пути, сын Волчицы хотел увидеть конвой. Что стало с ним, почему Яр больше не веселится, почему редко рычит на мальчишек, почему не смотрит на Сирин? А главное — зачем ему крестианцы?..
После толков Дашутки о нитях и связях, Сирин заметила в одержимости Яра нечто дурное, что обязательно обернётся для него кривым боком. Но не успела она поразмыслить о его хандре, как Дарья отвлекла её и попросила научить какому-нибудь новому колдовству, пока было время.