— Что? — отвлёкся Сергей от раздумий.
— Ведьма она, говорю! И мне об этом — не какая-то бабка сказала — сам проследил! Фотинию из странноприимного дома обратно в трапезную отправил — нечисто с ней: спелась она с Берегиней! Не зря тогда в лазарете её поймал, чего-то она у больных для Пераскеи выспрашивала. И серебро наше исчезло в тот же день, когда войско языческое пришло. Думаешь, просто так? Ага, как же! Я теперь по монетке со всего Монастыря собираю — не больше полпуда собрал. Знать не знаю на кой всебожцам наше серебро сдалось, а если всё до гроша выгребли — значит новый камень за пазухой греют. Давно у Змеи по обители нашей лазутчики шарятся. Травница эта — Марина — в Китеж, как пить дать, стучала, да и мало ли кто ещё! Всё Пераскея про нас знает, всё выведала: за столом нашим — нас же самих, как малых детей, пристыдила! Не в святом месте сказать, а я её, гадину, за хвост бы поймал и вышвырнул вон из Обители, чтобы дорогу сюда навек…
Егор закашлялся и прикрыл рот кулаком. Сергей ждал, пока приступ кончится, хоть и странно было простудиться посреди лета.
— Шаткий мир — лучше доброй войны, особенно внутри Монастыря. Есть другой путь присмирить Берегиню. Ксения пообещала дружинников в наши сёла послать — для защиты. И войско мне в подчинение отдаёт — всё, что под стены приходит — для победы над Навью.
— И ты ей поверил?! — поразился Егор. — Да это чтобы пути, по каким из сёл к нам припасы подвозят, под надзором держать! Она так все крещёные земли захватит!
Сергей не стал говорить, что Ксения пообещала намного больше. Он отнёс тяжёлую доску к иконостасу, чтобы закрыть последний проём в деревянном щите, но помедлил. Лицо его разгладилось и ожи́ло. Он не закрыл брешь, а положил доску и выбрал соседнюю из щита. Перед ним предстала икона Пресвятой Богородицы со Спасителем на руках. Другие иконы в церкви написаны трудниками, уже в новую бытность. Но икона Богородицы — самая древняя в Покровской церкви — писалась темперой и позолотой. Всё, что новые христиане воплотили в маленькой церкви, казалось таким неумелым и детским по сравнению с чистыми ликами Приснодевы и Сына Божьего.
— Знаешь, Егор, я ведь всегда хотел новую Церковь построить, но запрещал себе.
— Чего не сказал? Казначейство знать должно. Где ставить хотел? — обтер Егор незаметно руку. Но Сергей не оглядывался, будто не слышал.
— Помнишь, как Она людям сказала? «Радуйтесь! Я с вами во все дни» — и в самые тяжкие дни испытаний наших молится Она за нас перед Господом… Так не лучше ли всякому мужу искать в жене не Богиню, а Богородицу? Кроме всего, что нам в женщине приятно или не очень, есть в ней высшая святость — единственная, первозданная, непогрешимая. На любую женщину эта святость нисходит, даже на грешницу, когда она берёт на руки своего младенца. За одну святость эту, за будущее наше — мир перед всеми матерями затаить дыхание должен. Они ведь спасение несут: каждый ребёнок — Спаситель, если мы примем его, если поймём, если хоть о чём-то задумаемся.
Сергей опустил глаза, будто стыдился смотреть на Богородицу. Егор ждал, ведь привык думать, что настоятель недоговаривает, нарочно утаивает про себя, и никогда не задумывался, что ему попросту не с кем поговорить. Ни один человек в обители не сможет понять две души — старый и новый путь крещёного Волка: первого из подземников, кто покинул норы ради спасительного пути к храму.
— Ты простил мне смерть Веры? — вдруг спросил он, всё также не оборачиваясь. Егор вскинул глаза. Когда-то давно, когда он был ещё совсем мальчишкой, они договорились не вспоминать о былом и стараться жить дальше.
— Бог простит, — стиснул он руки.
— А если я женюсь снова — простишь? — нарочно повысил голос Сергей.
— На ком? — поразился Егор. И вдруг понял, и побледнел от гнева. Семнадцать Зим минуло с той поры, как скончалась сестра. Этой весной убили Дашутку и Женька в опасной дороге, и Монастырь окружён. Настоятель — единственный, кто и прежде спасал его, не пролив христианской крови и не разрушив святынь, и может спасти ещё раз.
— Это обман, Сергей. Она тебя насмерть обманет, — сокрушённо покачал Егор головой. Только теперь Сергей оглянулся.