— А чем же я лучше? Я ведь тоже обманываю.
— Да кого ты обманул?! Не ставь себя с этой гадиной на одну доску! С потаскухой этой, с этой змеёй...
— Женьку я обманул и тебя.
Егор подавился на полуслове, силясь взять в толк.
— Свою дочь я никогда бы через горы не отпустил.
— Я так и знал! — всплеснул руками Егор. — А где тогда Женька?!
— В Таёмном осталась — в самой дальней общине на западе, у переправы. Два года ей место готовил, о Тепле со старейшиной договорился; ложные письма другим отсылал — чтобы китежцев со следа сбить, коль получится.
— Значит всё, что мы подготовили, весь конвой за топливом — зря?!
— Для неё — зря. Вместо пути она увидит дом и охрану — так будет, пока не кончится война.
— А Ковчег?!
— Василий поедет на восток за горючим. Оставит Антона и часть Волкодавов в Таёмном. Но в дикие пустоши к южным границам на смерть — я свою дочь не пошлю.
— Вот оно как… даже мне не сказал — утаил, — всё больше разгоралась в глазах Егора обида. Сергей поглядел строго и тяжело.
— А ты бы не разболтал Женьке, что её в Таёмном запрут и вместо Городов она четыре угла в срубе увидит?
— Не доверяешь мне… — глухо твердил казначей. — Правильно — я ведь Дарью не вытащил.
Сергей тут же хотел возразить, но Егор вскинул голову и с болью добавил:
— А ты знаешь, Трифон мне тоже серебро не отдал. Все чины сдали, а этот скупёрда — зажилил. Говорит: «Такому казначею я и гроша ломанного не отдам. Тебя, курощуп, в шею гнать надо!». И ведь прав, копеечник жадоморный: я половину казны упустил, а кто украл — знать не знаю. Караваны стоят, торговли нет. Мало от меня пользы… С делами в обители эконом, келарь и ключник управятся. Дай мне ратников — я хоть Женьку в Таёмном проведаю. Расскажу ей про вас... про тебя. Она знать должна, что ты надумал.
— На дорогах опасно… — задумался Сергей мрачно. — Только вот новостей из Таёмного всё нет и нет. И один человек намекал: Берегиня про родных моих что-то знает. Если Женька к ней в руки попала… — он вскинул посуровевший взгляд. — Надо ехать, Егор. Заодно сёла проверишь — охраняют ли их дружинники. Старейшинам вели собирать ополчение. Навь скоро в набеги отправится, нельзя их с пустыми руками встречать.
— Как скажешь, владыка. Не буду вам с прибогиней мешаться, — повернулся Егор и резко вышел из разлаженной церкви.
*************
Всё, что Саша знала о конвое — она раскрыла вещунье, но лишь малую толику из этого прокричала. Остальное вытянули из неё призраки любимых и близких людей. Один за другим Вира, Тимоха, Ульяна и даже Ксения появлялись и допытывались у неё — кто приезжал, о чём говорили, чего хотели, какой дорогой поехали к восточному перевалу.
О, память Саши была сокровенной кладезю, которую Дарья никак не ожидала встретить в степи. Она помнила и о востоке, и о юге, и о западе, и о правителях, и о бедняках — хранила тайны, за которые можно и умереть.
Но, когда память Саши раскрылась, как вывернутый шкуркой внутрь зверёк, и мороки отступили — добыча перешла к стае.
С чем сравнить сладкий предсмертный ужас? Как вытащить страх на поверхность — чтобы Навья душа возликовала?
Яр подвесил отрезанную голову за волосы, под спину степнячки сунул седло, щиколотки привязал к дробовику, а руки скрутили голубой лентой от колыбели. Свирь и Вольга рылись в сундуках и корзинах — забирали всё, что понравится, но по большей части громили. В круглом доме не нашлось ни одного угла, и Дарья сама построила себе угол среди пластиковых коробок и коробов и затаилась, алчно глядя, как дёргаются ноги добычи под вожаком.
Вольга и Свирь откупорили непочатые бурдюки. Кобылье молоко полилось по лицам и курткам. Недопив, Вольга отдал бурдюк Дарье и поменялся местами с Яром. Свирь ворошил барахло, звенели осколки, трещали корзины, в стороны разлеталось тряпьё. Дарья подползла к Яру и шепнула о крови. Надрезав ладонь, он сцедил в кумыс алую струйку — каждый в стае сделал глоток. Дарья сама поднесла бурдюк Вольге, когда тот блаженно задирал голову на степнячке.
Добыча не хотела кричать — стискивала зубы, терпела, но Дарья вытащила из её памяти лучшие дни и самые сокровенные любовные ночи — и степнячка взмолилась, звала мужа на помощь, рыдала о сыне. Свирь занял место Вольги и лицо его просияло. Каждый толчок, каждый рык, каждый укус — сводил добычу с ума. То, что начиналось, как делёжка после набега, с каждой минутой обращалось в безумие. Кровь вожака, блуд и мороки — разъярили подземников. В сумраке юрты рвались светлые узы, на которых держалось само мироздание.
Яр сел рядом с Дарьей, его торс под распахнутой курткой лоснился от пота. Он держал в руках ту самую, раненую винтовку, которую берёг пуще всех, но теперь сжимал «Пера» с такой силой, как будто хотел уничтожить. Дарья прижалась к его плечу и нашептала на ухо всё, что узнала от пленницы. Когда гнилой запах и мерзость опротивели ему, он отбросил винтовку, подскочил к Свири, сбросил его и опять лёг на пленницу.