Она застыла, как вкопанная, по колено в сухом валежнике. Рита легко улыбнулась и побежала босыми ногами вглубь леса — сестра выглядела точно также, как этой весной у реки, когда Олеся видела её вместе с чернушкой. Только вот не было уже ни чернушки, ни платья, ни самой…
— Ритка, постой! — рванулась Олеся из бурелома. Она стремилась нагнать, ей чудился смех. Каштановые волосы Риты колыхались над худенькими плечами. Младшая спрыгнула с небольшого обрыва к лесному ручью, а когда Олеся подбежала за ней, то не увидела ни сестру, ни волка. Лишь тогда стало понятно, почему охотники не рассказывали всего — они тоже видели духи родных, но страшились показаться безумцами.
— Потеряла что-то? — окликнул молодой женский голос. Олеся вмиг повернулась, рука сжала клинок, но на поваленном дереве возле ручья сидела ведунья Своры: меховой капюшон на лысой голове, плотный ошейник на горле, серые штаны, куртка и свитер — она сама могла быть тем самым волком, за которым гналась Олеся, если бы живой зверь не сидел рядом с её ногами, высоко вскинув уши.
— Твой? — указала Олеся.
— Садись, — пригласила Юлка — имя ведуньи она хорошо помнила. В её руках лежала книга, открытая на середине — Олеся даже глазам не поверила: Навь сидит в уединении, в глуши, но не точит клинок, не выслеживает добычу, а… читает!
— Знаешь, что это? — заметила Юлка её оживившийся взгляд. Олеся кивнула. Тогда Юлка ещё дружелюбнее улыбнулась. — Садись — не бойся.
Вот наглость — сказать вожаку стаи Чертога, что она чего-то боится! Олеся мотнула башкой, да так, что заблестели кресты, подошла и села на мшистый ствол.
— Ты умеешь читать? — подала Юлка томик. Олеся подхватила его, хотя руки отвыкли от книг. Сбитые в кровь костяшки, грязные ногти, да два негнущихся пальца — не такими ручищами браться за драгоценный ларчик с буквицами и картинками. На цветной обложке — оттиснуто крупное название. От волнения Олеся быстро прочла его про себя и вернула книгу хозяйке:
— Стихи.
— Кто тебя научил?
— Сама помалёху постигла.
Юлка рассмеялась.
— Ну да! А меня отец научил.
— Он тоже читкат? — удивилась Олеся. Она видела Мстибога на сборах у вожаков: старый Волк едва обронил пару слов и совсем не выглядел книгочеем.
— Мы грамотные, — открыла Юлка первую попавшуюся страницу и прочла вслух:
Не говори, что жизнь — игрушка
В руках бессмысленной судьбы,
Беспечной глупости пирушка
И яд сомнений и борьбы.
Нет, жизнь — разумное стремленье
Туда, где вечный свет горит,
Где человек, венец творенья,
Над миром высоко царит.
Внизу, воздвигнуты толпою,
Тельцы минутные стоят
И золотою мишурою
Людей обманчиво манят;
За этот призрак идеалов
Немало сгибнуло борцов,
И льется кровь у пьедесталов
Борьбы не стоящих тельцов.
Слишком много непонятных слов для Олеси. Юлка и говорила не по-Навьи, а уж очень чисто, на хорошем оседлом наречии.
— Это всё потому, что мы долго жили возле людей, — вдруг сказала она, будто прочла её мысли. — Хотя читать — мы учились не у оседлых. В бункере, где племя пережило Эпоху Мора, есть большая библиотека. И эта книга — оттуда. Трудно сказать, кто первый выучил грамоту, но теперь читать умеет всё наше племя. Мы обязательно учимся, со Щенячьего возраста — потому что люди тоже умеют читать, а их старый мир был намного сильнее и наполнен буквами.
— Энто люцы тя полонили? — показала на ошейник Олеся. Юлка потрогала тесное кожаное кольцо и повела головой.
— Нет, это мы, скорее, ошейник на оседлых надели. Ты слышала когда-нибудь о договорах на крови?
Олеся кивнула. Кровавый договор — между Навью и соседней общиной, или сразу с несколькими деревнями — когда племя не трогает местных, а люди платят им дань. Зимние Волки сами жили по кровавому договору с Монастырём. Но до войны условия заключались невыгодные: племя селилось в необжитом логове, потеряло на войне с Виичами много матёрых, а Монастырь дружил со всебожцами. Никакой дани крестианцы никогда не платили — им запрещалось лишь входить в Навий лес.
— А у нашего племени целых пять деревень в данниках, — снова прочла её мысли Юлка не хуже книги. — В урожайный год мы не охотимся даже, хотя поначалу не всё было гладко. Друзьями мы, конечно, не стали — люди боятся нас. Но мы изучаем оседлых.
— Нас вы тоже «изучаете»? — навострила уши Олеся. Непонятно для чего она перешла на оседлый: в своём племени ей не с кем было на нём поговорить.