— По чужой матери и по заблудшей душе… — сам не свой повторил настоятель. То, что сказала Тамара, глубоко залегло к нему в сердце — особенно во дни нынешних испытаний.
— И по родным глазам, — кивала Тамара, прикрывая рот уголком платка.
— А ещё она о чём-нибудь говорила? Про меня спрашивала?
Тамара повела головой. Сергей погодил, но всё-таки поднял няню под локоть и с уговорами повёл её из дому. Дверь в комнату Жени оказалась слегка приоткрыта, и он мельком увидел большой зелёный сундук, оббитый металлом. Видимо, не все её вещи Егор перенёс в кельи.
Но не успел Сергей подумать над этим, как в сенях на него набежала Фотиния. Трудница раскраснелась, платье слезло с плеча, платок еле прикрывал русоволосую голову. Фотиния сама не ожидала столкнуться лицом к лицу с хозяином дома.
— Отче, — оробела она и мигом поправила слезшее платье. — Вы куда? В кельи?
— Я-то туда. А ты куда и откуда?
— Да родители обещали за этой бабкой… за Тамарой приглядывать. Вот и избегалась вся по Монастырю, у всякого встречного-поперечного спрашивала: где её чер… леший носит!
Он кивнул и хотел пройти мимо с Тамарой, но Фотиния о чём-то вдруг вспомнила:
— Отче, дозвольте опять в странноприимном доме трудиться! А то меня Егор отлучил.
На крыльце дожидались два ратника. Сергей велел им отвести Тамару к мужу в келейный корпус, а сам вернулся к Фотинии.
— Разве в трапезной плохо работается? Где послушание назначено — там и трудись.
— Плохо мне в трапезной, — прищурилась Фотиния с дерзкой ухмылкой. Видя, что никого больше нет, она говорила впрямую. — У меня любимый в дружинниках — с ним хочу видеться! Хватит с меня маяты монастырской. В Китеж поеду — к нему! По-людски хочу жить, как все в Поднебесье, а не с вами тут горе расхлёбывать!
— Родители благословят? — терпеливо выспрашивал он. Фотиния так и вспыхнула, но от этого только пуще взъярилась.
— А чего им? Благословят, коли настоятель прикажет. Не уж-то Волк, кто сам в оны дни многобожником был мою любовь не поймёт и не отпустит ко жизни лучшей?
— Жизнь лучшая — во спасении.
— Вот и я спасаться хочу, пока вы тут… — она умолкла и гневно поджала губы. Сергей вспомнил, что говорил Егор о встрече с Фотинией в лазарете и про её возможный сговор с язычниками.
— Если любит дружинник тебя, то и так заберёт. Благословления на работу в гостиничном доме не дам. Чаровницы и без тебя справятся.
— Ну, спасибо Егору тогда передай, — зло процедила Фотиния, и даже запах от неё изменился. Прежде её красота сияла, как лампадный огонь, а теперь полыхала, как горящая церковь. — Ещё один из вашей семьи счастье моё хочет порушить! А говорили, что Волк — наш защитник! Жену с дочками уморил, за меня взялся! С таким защитником лучше о землю удариться и навек провалиться! — выругалась она и хотела пройти мимо, но Сергей схватил её за плечо и одним махом прижала в сенях, так что с гвоздей полетели конская сбруя, корзины и щётки.
Фотиния вытаращила глаза.
— Прости меня, Отче... владыка, помилуй! — залепетала она, насмерть перепуганная голубыми огнями глаз в полумраке сеней.
Но они ведь не под землёй.
— Иди, и больше не лги мне никогда, — с тяжёлым сипом разжал руки Сергей. Фотиния закивала и мигом выскочила во двор. Он проводил её взглядом, как Фотиния оглядывается и натягивает монастырский платок, и укорял себя в мыслях, что едва не учинил самосуд без свидетелей. Волчья сила — обманчива: она делает смелым… но и слепым. Человек горделив: он никогда не признает — ни перед собой, ни пред Богом — что слабее других, слабее Зверя внутри, слабее своих же пороков. Человек не ищет смирения, а значит не делает шаг на пути ко спасению — к истинной силе, к суду справедливому. Над собой суду — не над другими.
*************
Только у христиан Ксения по-настоящему поняла, насколько хрупок союз Шести Городов Поднебесья. Не устрой она переворот в Китеже, не объедини запад, то язычники до сих пор могли грызться друг с другом, пока Монастырь не усилился и не раздавил бы их по одиночке. Даже сейчас подкрепления из Аруча неохотно отправились защищать крестианские сёла. Только угрозами и посулами Берегиня заставила воевод помогать чернецам. Китежские отряды слушались Ксению беспрекословно, но потеряли в войне сотни дружинников, а дикари, которых Берегиня хотела сломать одним крепким ударом, теперь сами начали огрызаться.