Под мерный цокот копыт я размышлял, почему люди так стараются выжить? Если они умрут по дороге — я не заплачу. Даже Захара не жалко. Если меня захотят убить — ни за что, во время простого бандитского бунта — то я отдам жизнь, ни о чём не жалея. Странно выходит, но сначала ты не жалеешь себя, а потом перестаёшь жалеть и других. Внутри твердеет нечувствие — когда телом жив, но сострадать не способен. Что же это такое, моё «доброе дело», о котором сказали советники? Если я доведу людей до убежищ, то это — добро? Я видел, как люди в Орде грабят и убивают друг друга. Я видел, как они трусливо пытаются меня предать, потому что я отнял их обжитые подвалы и выгнал в мёртвые пустоши. И этим людям я должен сделать добро? Может быть оно прячется в долге, в благодарности или в бескорыстной любви? А может быть в корысти и выживании? Для Ордынцев верно и то, и другое. А мне кто-нибудь, когда-нибудь делал добро? Любил бескорыстно — не как Повелителя?
Я вспомнил, как очнулся в реанимации и увидел возле кровати Марину.
— Просыпайся, Максим.
— Долго я спал?
— Всего тридцать пять лет.
Она улыбнулась и внутри потеплело — это добро?
— Так долго?! — удивился я, привставая с постели. В углу палаты, как пустая скорлупка, стояла распахнутой моя хронокапсула с номером.
— Нет, это вовсе не долго — не для тебя. Ведь тебе по-прежнему девять, — успокоила мама. Её чёрные волосы стекали волной по белому халату. Вся она казалась мне чёрной и белой: чёрная радужка — белки глаз, чёрные брови — бледная кожа, чёрный костюм — белый халат.
— А где остальные? Где Алёнка, где Вадик, где Юрка? — назвал я ребят, кого знал по приюту.
— Они ещё не проснулись.
— Ты разбудила только меня? — я обрадовался — правда, по-настоящему! — и крепко-крепко обнял её. И она рассмеялась. Это добро? Мне не придётся больше ни с кем делиться! Не придётся ждать на двухъярусной койке, когда мама войдёт в общую спальню и начнёт опрос — не с меня, а от коек у двери. А я лежал в середине — не хорошо и не плохо, но я считал каждый стук её каблуков: больше или меньше сегодня? Она подсядет с электронным планшетом на кровать к каждому в группе, поговорит, набалуется. И вот — моя очередь. Две-три минуты, пара коротких вопросов, может быть шутка, улыбка — и она пойдёт дальше, к другим детям в глубине спальни, кто также считает шаги.
После моего пробуждения в реанимации мама была только моя!.. Это добро? Любовь? Чувства?
Почему я так быстро лишился их... Буквально на следующий день не смог обрадоваться Марине, не искал её взгляда, а наоборот — начал присматриваться и оценивать.
Если она не моя мать, то почему я должен называть её матерью? Может, мы называем «матерью» всё, чем дорожим в жизни — всё, что позволяет нам чувствовать: бояться, любить, вожделеть. Наверное, тревожиться за свою жизнь — это всё равно что тревожиться за свою мать. Если ты не боишься смерти — значит, ты предал мать, которая выносила тебя и родила. Если ты не боишься за мать, которая выносила тебя и родила — значит, ты предал жизнь.
А меня не рожали. И сейчас, на этом самом утёсе я готовился предать свою мать. Этого она не предвидела, и не хотела. И я, неверное, не хотел тоже — просто знал, что так будет правильнее для Орды, и пытался сделать своё доброе дело, которое мне поручили. Но, если я не боюсь за свою мать, значит ради Орды и жизнь свою, получается, предал?..
— Ты там не уснул? — окликнул Ярослав.
— Приехали? — спросил я, лёжа на тёплой шее Кадета.
— На месте, — коротко сказал Призрак, и я выпрямился в седле. Мы и правда поднялись на вершину утёса, где я увидел натяжной брезентовый навес и лампу-ночник, что озаряла голубым огоньком небольшое пространство вокруг. Здесь, в стороне от Орды, от Марины, меня ждал Кощей. Рядом, на раскладном стуле, я увидел ещё одного человека — тёмная куртка, тёплый воротник, плотные брюки с карманами, хорошая вязанная шапка. Когда Кощей увидел коня, он вышел из-под брезента навстречу. Лицо его хмурилось, глаза остро искали во мне нечто такое, чего я сам о себе не подозревал. Человек в шапке поднялся следом, но остался ждать под навесом.
Ярослав отпустил поводья, подошёл и крепко пожал руку старшему брату.
— Где мымра твоя? — спросил он.
— Спит в лагере, её охраняют. Как не удивительно, провидицам тоже надо спать.
— Я бы её не охранял, а крышакам кинул, — ворчливо запустил Ярослав руку в карман комбинезона, но вытащил опустевшую сигаретную пачку.
— Ну мля… Андрюха, курить есть? — окликнул он человека под навесом.
— Ты охренеть стрелок! — ухмыльнулся Андрей, но вытащил из кармана латунную коробочку. — На, голытьба полевая — тягай, — подкинул он портсигар в руки Ярослава. Тот ловко поймал, но за сигареты взялся на сразу.