Муса даже не взглянул на неё, но ответил:
— Я родился здесь. У меня в этой земле дед и прадед лежат. Мне не всё равно, кто её топчет и зачем к нам приходит. Я не хочу понимать.
— Когда-то мы не делили свою землю на Бейлик, Монастырь и Поднебесье, называли её одним именем и защищали могилы родных, — не отступала Женя. — Раздор и темнота делят нас, ошибки закрыли небеса хмарью. Мы мучаем себя и не знаем, сколько Зим продлятся притеснения наши. Ужас и скорбь истомили нам память, от всякого ждём погибели, а не дружбы. Думаем, что нет спасения от тьмы, перед собой видим меч, убегаем… — кивнула она на кочевников. — Скитаемся за куском хлеба и устрашает нас нужда с теснотой — всё это за то, что мы много лгали друг другу, не ценили добра и потеряли теплоту человеческую. Так давай больше не будем делать ошибок. В самых смелых мечтах я хочу, чтобы у людей был один светлый дом, в котором Истинна охраняет сердца от железа. Ты бы хотел видеть наш Край таким?
Женя взяла Воисвета за руку и подала свою руку Мусе. Магометанин посмотрел на ладонь, затем на волхва — и не подал руки.
— Веруешь ты, только мало, — отрезал он. — Сказала мне об ошибках? Почему тогда Монастырь с Поднебесьем не подружились, как ты с язычником? Если бы Аллах пожелал, то Он сделал бы вас единой общиной, но сегодня сердца ваши — врозь, а крепости подобны жилищу паука; воистину, нет слабее жилища! Задумайся, христианка: как устоишь, когда грянет буря?
Муса отступил от них и с гордой улыбкой сказал:
— Я не поклоняюсь тому, чему поклоняетесь вы, а вы не поклоняетесь Тому, Кому поклоняюсь я. Я не поклоняюсь так, как поклоняетесь вы, а вы не поклоняетесь так, как поклоняюсь я.
— Вы вовек не столкуетесь, а мясо уходит! — вскинул автомат Василий и прицелился в одного из оленей. Но Муса вдруг схватил автомат за цевьё и прижал ствол к земле. Василий так и побелел от гнева.
— Ты чего делаешь, муслим?!
— Тебе мясо надо?! Так подойди и попроси! — сверкнул тот глазами.
— А тебе какая забота? Сам же назвал их язычниками. Или думаешь, они на конвой из-за одного оленя попрут? Так мы их сами тогда…
Муса плотнее надвинулся на тысяцкого и заглянул в лицо.
— Без спроса — не трогай.
— Ну так иди и сам попроси! — выдернул Василий из руки автомат. — Чё ждёшь? Вон, почти ушло стадо!
— Я с ними не разговариваю, — пригрозил пальцем Муса и отправился к жеребцу.
— Да чтоб тебя, нехристь… — тихо выругался тысяцкий, но тут Женя прошла мимо.
— Я схожу. Конвой покормить нужно. Одного оленя нам продадут.
Эфенди сел на коня и, поглядев на неё и волхва, громко сказал:
— Не пришло ещё к вам знамение ясное от Аллаха, чтобы стали вы истинно верующими! Слепая водит слепца!
Он поворотил лошадь, хлестанул по бокам и помчался вперёд, на разведку дороги.
— Я с тобой, — сказал Воисвет и пошёл вместе с Женей. Погонщики давно приглядывались к ним, и как только чужаки направились к стаду, беспокойно остановились. На удивление волхва, она собиралась отдать за оленя почти всё своё золото. Воисвету пришлось перехватить торг. Но тут же Женя предупредила кочевников о приближении Мора, и оленя им продавать расхотели совсем. Только когда Воисвет намекнул, что в конвое много голодных и вооружённых охранников, оленеводы нехотя взяли алтын и расстались с оленем.
— Воинский дух в нём играет, — обронил Воисвет про эфенди, покуда помогал Жене отводить оленя к конвою. — Каждому сила дана, для чего он родился. Воину — отвага и твёрдость, купцу — смекалка да бережливость, волхву — смирение и мудрость. Все народы в Крае также устроены: один силён в одном, другой сведущ в другом. Каждый на своей Земле по своим Стезям следует, своих Предков чтит, своим Богам славы возносит. А солнце-то в небе — для всех одно.
Он поднял взгляд и улыбнулся яркому блику за хмарью. Обычно Женя слушала Воисвета с лёгкостью в сердце. Их любовь ко всему живому объединяла её со всебожником. Но ещё никто и никогда не обвинял её в маловерии, как Муса. Неужели из-за дружбы с волхвом она ослабела, а значит ослабел и весь Монастырь? И всё же, оленя, которого они вели вместе, она бы не смогла купить без Воисвета, а значит всё-таки в их согласии зиждилась сила.
Во время вынужденной стоянки Ждан поил лошадей из жестяного ведра, гладил Зефира по шее и тревожно поглядывал на дорогу. Позади машин серой нитью стелилась разбитая трасса, жалкие пучки кустов торчали посреди раскрошенного асфальта.
И ни одной живой души с запада.
— И для Нави солнце светит также, как и для нас? — спросила она.
— Для подземников ещё ярче, — присмотрелся Воисвет к Жене. — Ты боишься их?