— Как его зовут? — погладила тёмную шкуру Женя. Другой рукой она придерживала платок, чтобы не дай Бог не раскрылся.
— Насыр — друг, — покрепче затягивал эфенди поводья на скобе. И без того смуглое лицо Мусы ещё больше потемнело от беспокойства. Женя подумала, что разговор с берберами прошёл не до конца гладко.
— Что они сказали тебе?
— В Кафе знают, что я не женат. Сказал, что женился недавно. Спросили, из какой ты семьи. Мало верят.
Он повернулся и тревожно глянул на закутанную в платок Женю.
— Не смотри ни на кого, — повторил он, а потом осторожно, почти ласково поправил двумя пальцами ткань возле её светло-голубых глаз. — Тот, кто сотворит малую неправду ради большого добра, того простит Аллах, и он лжецом не является.
Василий и Воисвет вернулись к Архангелу. Волхв встал у неё за спиной, а Муса пошёл перед ней. Бойцы в караване под командой Антона и Ждана выстроились по бортам от машин. На лицах дружинников и Волкодавов — ни растерянности, ни страха. Эта была не первая вылазка, когда всё могло кончиться боем. Василий приказал не захлопывать дверцы, чтобы в любую секунду можно было запрыгнуть обратно под защиту брони. Только вот чего стоила эта секунда, когда в тебя уже целятся?
Водители остались в машинах. Женя видела, как за лобовой решёткой автоцистерны крестится перед дорогой Семён. Василий взялся за руль и без всяких молитв завёл двигатель. Конвой медленно двинулся к переправе. Колёса заехали и тяжело зашуршали по металлическому настилу. Раскалённый на солнце мост трещал и поскрипывал, но выдержал вес каравана и даже автоцистерн.
После внешних ворот их встретила узкая проездная площадка с ещё одними воротами из толстых прутьев. Громко щёлкая, решётка начала медленно приоткрываться. Машины оказались в ловушке — ни вперёд, ни назад. Повсюду на стенах караулили вооружённые стражи. Берберы разглядывали бойцов в караване, привязанных к головному внедорожнику лошадей, но больше всего смотрели на женщину в лазурном платке.
Мост поднялся быстро, а ржавая решётка всё тянулась и тянулась наверх по полозьям и никак не могла дать простор для проезда. Оборвись она — или просто выстрели кто-то неосторожно — началась бы пальба, и конвойные, в огневом мешке, истекли бы кровью. Но берберы пока только смотрели на западных чужаков.
Решётка открылась. Архангел проехал на засыпанную белым щебнем стоянку. В базарный день тут сплошняком теснились купеческие машины, но сегодня дремало всего несколько легковушек охраны и наполовину закопанный в землю автобус. Раздвижные автобусные двери и окна с резиновой прокладкой не давали теплу выйти наружу, что годилось Зимой, а через большие обзорные стёкла было удобно приглядывать за воротами.
Посреди площади торчала прожекторная мачта, на которой болталась ржавая вывеска: «После заката — ворота не открываются! За беглого раба — треть цены!».
Площадь обступили двухэтажные домики из белого камня — хорошо и заботливо сложенные, крытые шифером, но обшарпанные донельзя. Бандиты не строили город — они захватили его. Кое-где стены без должной заботы осыпались, а ветряки поломались. Электричество помогало Кафе не замёрзнуть Долгой Зимой, но едва ли берберы умели чинить проводку и генераторы. Тот, кто выстраивал Беловодье — был человеком не глупым, но его, наверное, убили, а может и вовсе продали в рабство, как остальных жителей.
Первых невольников Женя увидела здесь же — на площади перед домами. Она думала, что рабы будут в клетках и в кандалах, побиваемые плетьми, но в городских стенах людям и так некуда было сбежать. Рабы сидели возле ветхих палаток и под навесами. Конвой встретили пыльные лица и лохматые головы. Никто не поднимал узников на ноги, хотя посреди площади стояли две большие железнодорожные платформы, на которых обычно проводились торги. Берберы-хозяева вышли на улицу, но только за тем, чтобы посмотреть, как конвой едет мимо по городу. В Кафе быстро узнали, что караванщики — вовсе не за покупками, а рвутся далеко на восток, к перевалу. Лишь некоторые торговцы растолкали невольников, чтобы те показались под полуденным солнцем.
Конвой медленно пересекал площадь. Перед Архангелом шествовал главарь работорговцев в длиннополом жилете и несколько человек из его личной охраны. Бербер указывал путь, куда двигаться, но чем дальше они проезжали, тем больше людей появлялось вокруг. Женя смотрела на хмурых, заросших невольников всех возрастов: от дремучих старцев до совсем малых детей. Сухопарые мужики и блёклые бабы — каждый в драной одежде, в которой их взяли из дома. Тряпьё обносилось, а значит рабы в Кафе были давно. Вдоль каравана выстраивалась мрачная, пустоликая и покорная толпа, в которой Женя не различала, кто здесь язычник, а кто христианин или даже магометанин. Почти все они до черна загорели под южным солнцем, пока дожидались своих покупателей.