— Плохой товар, бросовый, кого не берут, — кивнул эфенди на понурую, выбеленную солнцем толпу. — Слишком слабые, старые, маленькие или больные. Крепких мужчин, красивых женщин или детей покажут в домах — тому, кто понимает. Плохой товар отдадут простакам — почти за бесценок, лишь бы их не кормить.
— А если никто не купит? — спросила Женя, тяжело дыша под платком.
— Уведут в барак. Еды не будет Зимой. Тогда рабы уже не бунтуют — ничего не хотят. Умирают, — коротко ответил Муса. Но Воисвет позади Жени возразил:
— Человек — только платье для духа. А всякий дух — это Бог внутри нас. Боги свободолюбивы — значит в Сердце мы никогда не смиримся.
Эфенди ничего не ответил. Он не хотел спорить рядом с работорговцами.
Колёса подминали щебёнку, конвой проходил мимо десятков иссушенных солнцем людей, безучастно смотревших на проезжающие машины. Женя видела и таких, кто едва стоял на ногах от голода и худобы — приговорённые к смерти в Бездне, кого продать берберы уже не надеялись, но истощение и холода их ещё не забрали.
— Э-эвана они как с людьми-то… — невесело протянул Ждан возле Троицы.
— Сколько за них просят? — кивнула Женя на живых, обтянутых тёмной кожей скелетов.
— Для тебя? Много. Для меня — мало, — ответил эфенди. — Много платит тот, кто не понимает. Вы не понимаете — не умеете торговаться, чужие, потому их подняли. Берберам всё равно, куда вы едете: надо продать, сбросить с дома — не тратить, а заработать. День торгов далеко, почти что два месяца. Успеют пригнать новых с реки. Старые им не нужны вовсе. В Большой День их тоже не купят.
Женя почувствовала, как задыхается под платком в тяжёлом бронежилете. По лицу катился пот, сердце стучало как бешенное, она еле шла, но не могла остановиться с расспросами:
— А сколько стоит красивая женщина или сильный мужчина?
— Не так судишь. Сильный, но тупой — за серебро. Некрасивая, но умелая — тоже за серебро. Красивая, но ничего не умеет — за золото. Сильный, кто много умет, мастер хороший — много золота стоит. Красивая, кто много умеет, хорошая хозяйка по дому — очень много золота. Таких и привозят редко, и покупают богатые гости. Дорогие рабы не один год живут в Кафе, в домах у хозяев, пока их деньги находят.
— Про такое может знать только тот человек, кто сам покупает, — раздалось за спиной замечание волхва.
— Я охранял тех, кто покупает! — огрызнулся эфенди.
— Красивых наложниц для бея? — уточнил Воисвет. — Вы можете брать себе четырёх жён, но только магометанок. А в гареме — сколько угодно наложниц, и все язычницы или христианки. Только в Кафе можно достать столько женщин. У бея ведь хороший гарем?
— Хороший. Двести красавиц — почти все из Поднебесья. Акиль крепких любит, рослых, чтобы грудь большая. У язычников видный товар! — прошипел Муса через зубы.
Когда он говорил о людях — о таких же живых людях, как и он сам, — но вырванных из семей, потерявших свой дом, силой угнанных в южные степи, как скот, всё равно что про оленей кочевников, сердце Жени негодовало.
Жизнь человеческая принадлежит только Господу, который её и вдохнул. Она содрогнулась при мысли, как думают здесь о словах «раб Божий». Нет, христиане никакие не пленники, сломленные под гнётом безжалостного хозяина, не униженные и раздавленные рабы, а послушные Отцу сыновья или дочери, покорённые Его милосердием и любовью, а не верёвками и железом.
На секунду взгляд Жени остановился на худом мальчике, кто стоял возле косматого и седого, как лунь, старика. Мальчишка был крохотный, волосёнки запылённые, Зим шесть или семь — судя по росту; коленки ободраны и распухли, руки сплошь усыпаны коричневыми, бледно-жёлтыми и фиолетовыми синяками. Только ясные глаза вцепились в неё, будто мальчик узнал её или платок на ней. Таких же мальчишек она лечила в христианских селениях, слушала частый стук их детского сердца и старательное дыхание, улыбалась, расспрашивала, как живут, звала в монастырскую рать, когда вырастут. А теперь шла мимо порабощённых, избитых, замученных.
— Сколько за детей? — спросила она магометанина.
— Детей красивых — за серебро. Редко за золото. Мало берут, — Муса замолчал. Может просто не хотел, чтобы Женя болтала рядом с берберами? Но теперь она ни о чём больше не думала.
— Значит, и детей в барак? Если не могут продать, зачем они их хватают?
— Чтобы не болтали о набегах и Кафе. Вы вот не знали о Бездне — думаешь, просто так?
— Даже волк не тащит больше, чем может съесть, — опечалился Воисвет за спиной Жени. — В Кафе не детей губят, а родовую вервь обрывают, коя сотнями предков до них заплеталась. Кто завтра будет радоваться на земле, солнце славить, если сегодня вы свободную душу за алтын продаёте?