— За рабов вы нам заплатили, — насмешливо ответил главарь, но мигом добавил. — А за обиды? За наших застреленных на Кривде людей, за унижения от Волка? Тут и двадцати алтынов не хватит.
Муса шумно засопел и надвинулся на бербера.
— Воистину, жадных накажет Аллах и пошлёт на твою голову кару! Не бери больше, тогда Всё Считающий тебя пожалеет!
— Ну да, кару! — осклабился работорговец. — Вот когда увижу Его наказание — тогда поверю.
Муса ещё плотнее наступил на бандита, так что охрана забеспокоилась, а тому пришлось оглянуться, но эфенди лишь пригрозил:
— Поверишь — увидишь.
— Так давай посмотрим, — как-то странно ответил бербер и ткнул пальцем на Женю.
— Не хватает денег, наследница. С тебя ещё двадцать алтынов.
— Заплатить за то, что вы людей наших в рабство угнали? — свела она светлые брови.
— За дела Монастырские прощения надо у всей Кафы просить. Без этой платы ни рабов, ни конвой не пропустим.
Женя оглянулась на разграбленные машины. Торговец и так взял с конвоя, что только мог, и всё равно не насытился, как сама Бездна, что пожирала людей и сокровища без конца, но не стала ни на один золотой блеск светлее.
— Что, нет денег? — прищурился крепкий бербер. — Тогда по-другому у Кафы прощения проси… — он шагнул к Жене, так что Василий напрягся, а бербер с хитрой улыбкой сказал. — Ты ведь платок сняла? Так снимай остальное: перед машиной голой пройдись, через весь город, коль проехать вам надо. Тогда долг простим и к перевалу пропустим.
— Да ты совсем охренел! — не сдержался Василий. — Если только слух до Волка дойдёт — он всю вашу Бедзну…
— Так не рассказывайте, коли стыдно, — смеялся в лицо Жене работорговец. — И ты мне своим хозяином не грози. Пусть приезжает — не с одной Кафой воевать будет. Верно, Муса?
Глаза эфенди сверкнули огнём, ноздри гневно раздулись.
— Лошади! — вспомнил Воисвет. — Зефир и Цветок — мы их отдадим!
Он подскочил к Архангелу, начал развязывать поводья, но работорговец грубо окрикнул:
— Такую плату я не возьму! Коней мне не надо. Золотом платите — двадцать алтынов. Или пусть наследница красотой Кафе платит.
Женя вспыхнула, как калина на осеннем морозе, затем побелела, как мартовский снег. Нагота — это стыд, нагота — это соблазн, нагота — это затмение образа Божьего в человеке, когда смотрят на тело, но не думают — кто ты; когда видят в ближней своей не вместилище духа, но вещь, привлекательную для похоти; когда не могут любить тебя, как могли бы любить свою мать или дочь, даже будь они не прикрыты.
А там, где нет места любви — там дорога для подлости. Всякий, кто смотрит на голую плоть, вспоминает в душе, каким непорочным он был в раю и каким сластолюбцем стал за вратами после грехопадения.
Но души берберов не вспомнят — они прекрасно научились жить и в аду. Работорговец с довольной улыбкой дожидался ответа. Бросовые невольницы смотрели, не отводя глаз, сами едва облачённые: одежда разодрана в клочья, скручена кое-как и подвязана чем придётся. Но в забитых женских глазах не нашлось ни тени насмешки, ни вызова, мол — чего ей-то стыдиться? Её не тронут, как важную гостью, пусть пройдёт ради них, раз взялась!.. Нет, рабыни смотрели, как раненные, на здорового, над кем занесли всё тот же ржавый клинок. Женщины пустошей — мученицы, кто пережил и выстрадал больше, чем любая на свете. Какая Женя им ровня? Между ними воистину — бездна.
Она хотела спасти их — из жалости. Но жалость — это ещё не любовь. Одна любовь не знает стыда. Одна любовь не остановится на полдороги. Одна любовь затмит тело и не увидит похоти в наготе. Никого не надо на свете жалеть. И спасать тоже. Человек рождён на земле не для этого.
— И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги… — проговорила она и первым стянула планшет, перекинутый через плечо. Василий глухо выругался, Воисвет шумно вздохнул за спиной. Женя подхватила свитер и потянула вверх, но тут её локоть жёстко стиснула рука магометанина.
Взгляд Мусы так и пригвоздил к месту. В нём не было ни осуждения, ни злости, но что-то другое — необыкновенно твёрдое, уверенное и разделяющее.
— Ваши кони мало стоят, — глухо сказал он, отпустил Женю и пошёл к поводьям Насыра. Впервые Женя увидела, как дрожат его пальцы, а послушный прежде конь дёрнул головой и сдал назад. Но Муса удержал его, опустил голову жеребца и прижался лбом к его морде.
— ДжазакаЛлаху Хайран (Да воздаст тебе Аллах благом), — шепнул он несколько раз, оглаживая друга по блестящей, как атлас, шее. — МашаАллах (Так решил Аллах), — тихо добавил он, после чего повёл вороного коня к работорговцу.
— Я же сказал тебе, Муса — кони мне не интересны. Нужно золото.