— Он стоит больше, — ответил магометанин, протягивая поводья. — Так дорого, что не знаешь. Или от любимого скакуна бея Акиля откажешься?
Работорговец дрогнул и так и поджал пухлые губы. Ненависть и желчный страх выступили на лице. Он трудно задышал, выхватил поводья из рук и процедил сквозь зубы:
— Хорошо — заплатил!..
А после, подступив к плечу эфенди, спросил тихо:
— Зачем жертвуешь ради неё?.. Кто для тебя христианка? Только гостья?
— Ты живёшь у реки, но никогда не смотрел на воду, — словно с зажегшимся внутри светом ответил магометанин. Бербер задумался, но, кажется, ничего не понял. Передавая коня своим людям, он будто между делом спросил:
— И куда же вы бросовых денете? Почти сотня голов! С собой такую ораву на восток не потащишь — кутрубы в горах перебьют. Стоило ли покупать?
— Лучше на воле погибнуть, чем в Бездне, — одёрнула Женя одежду.
— Мы вернём людей, кто где жил, — подошёл Воисвет. — Христиан — в междуречье, мой народ — в Поднебесье. Я дам охранников, они доведут людей до Землянки, а оттуда Кочебор поможет пленникам разойтись по своим сёлам и деревням. Если такие остались.
— Пешком через степи? Ну-ну… — с недоброй улыбкой кивнул работорговец.
— Каждому рабу дай ярлык, — напомнил Муса. — Чтобы твои люди опять не схватили!.. И за лишнюю цену коня — припасов в дорогу.
Работорговец поморщился, но громко приказал берберам увести коня, взять оружие, вещи и деньги, а бросовым подписать ярлыки и дать им каких-то припасов. Без пяти минут свободные люди не стали дожидаться, пока каждому из них повесят на шею кожаную лычку с клеймом и дадут воды с пищей. Бывшие рабы кинулись к каравану, и берберы не смогли их остановить. Они лезли во внедорожники, в кабины грузовиков и на крыши, посчитав, видно, что конвой их и вывезет прочь из Кафы.
Волкодавы вместе с дружинниками начали стаскивать их и отталкивать прочь. Поднялся шум и гам. Воисвет старался перекричать толпу, объясняя им, что назад через степи им придётся добираться самим в сопровождении всего пары дружинников. Но много было и иных узников, которые уже не могли ходить сами и кого торговцы силой вытащили из барака. Их поддерживали другие невольники. Женя видела голодных и обессиленных, едва живых людей.
Сердце её защемило от понимания, что не все дойдут до Землянки, пусть сейчас в их глазах и воскрешалась надежда.
— Господи… — лишь сорвалось с губ. Она хотела броситься и помочь Воисвету, но тут душа её упала совсем.
В окнах домов она увидела молодых женщин в ярких пластиковых украшениях. Невольницы осторожно выглядывали из-за штор на приезжий конвой и гудящую толпу бросовых. Хороших рабов не выводили на площадь, и стоили они очень дорого. Множество пленников так и останутся в Кафе — несмотря на все жертвы конвоя.
Женя поклялась, что если только вернётся в обитель, если только сможет добраться назад в Монастырь, — то в Кафу обязательно отправятся грузовики золота и серебра, и умелые купцы казначейства выкупят всех невольников. А если не выкупят — то сильное христианское войско пройдёт вдоль по берегу, тем же путём, которым возвращались берберы, и сметёт каменное городище — место гнёта и скорби — в воды кипящего Беловодья.
*************
Горелые брёвна, копоть… и пепелище одно — словом, развалины. Егор стоял посреди сгоревшей общины и не верил глазам. По пути в Таёмное он всерьёз испугался: на дороге стояли две сгоревшие машины.
«Женькины?!» — похолодел казначей, но нет, в груде хлама он с трудом опознал транспорт не из конвоя. На кузовах нет бронезащиты, а сами внедорожники — неизвестной модели. Кто на них ехал и куда собирался — теперь не узнать.
Но к Таёмному он подъезжал с камнем на сердце. И боялся отнюдь не напрасно: частокол выбит, ворота покошены, дома погорели. Кирпичная церковь осталась без креста и без крыши, стены и решётки на окнах очернены копотью.
Вот дом старейшины, с которым Сергей договаривался о заточении Жени. От дома остался бетонный фундамент да куча головней сверху. Вот большой сруб, в одну часть которого должна была вселиться она, а в другую — охранники-волкодавы. Сергей выбрал Таёмное, как самую далёкую и безопасную общину из всех, а на деле в ней не осталось ни единой живой души. Один летний ветер поскрипывал петлями дверей и окон, да носил чёрную пыль по развалинам.
— Женька… — сам не верил Егор, что племянницы больше нет. Только вчера он отбивался в Рябиновке от набега, а теперь подземники сожгли дотла Таёмное. Перед глазами так и встала охотница, кто бросилась под автоматы с одним только ножом. По спине пробежал холодок. Егор говорил себе, что это другая Навь — из какого-нибудь другого, пришлого племени. Но нет, это была сестра Риты, кто охотится на христиан, потому что потеряла родных, озверела от мести и никогда его не простит.