За пару дней на бегу хищники знатно проголодались. В прошлый раз они жрали конину ещё на степном стойбище. Один из волков пробил крышу дома и залез внутрь. Треснули автоматные очереди, вскрикнул мужчина, завизжали во весь голос женщины.
Не то! Всё не то!.. Но возле самого крупного дома, в конюшне…
Яр спрыгнул с мачты на землю и помчался к белому двухэтажнику. Закинув винтовку на спину он махом перелез через каменную ограду и метнулся к конюшне. Только завидев яркие, волчьи глаза, чёрный конь вздыбился, натянул поводья, те лопнули, и жеребец вырвался за ворота во двор. Но вовсе не глупая кляча была нужна Пастырю. В той же конюшне стояла машина — незнакомая, с рунами по бортам. Внутри, как только Яр открыл дверь, он ощутил запах, учуянный им ещё с вышки. Рука мигом выдернула из-под кучи барахла лёгкий бронежилет, и Яр внюхался пуще. Бронежилет хранил запах той, кто украла глаза его матери.
Яр глубже вдохнул сладкий аромат женского пота, скинул куртку и застегнул бронежилет на голой груди. В городе нет конвоя. Запах только здесь, а значит нельзя медлить с погоней. Бросив всё, он выбежал обратно на улицу.
Стая резвилась в городе. Из белокаменного дома выскочил полуголый мужчина в крови. По всему его телу чернели глубокие раны. Яр вскинул винтовку и уложил беглеца одним выстрелом. В том же дверном проёме показался ещё один человек, но его дух пульсировал тёмно-багряным — не как у обычных людей, и Яр сдержал выстрел. Оказалось, что это Свирь волочит за волосы какого-то визжащего парня в кровавой рубахе, а в другой руке приготовил для пыток зазубренный нож. Но на игрища язвеня не было времени. Яр вскинул Пера и выстрелил точно в голову пленника, так что кровавое месиво расплескалось по белой щебёнке. Свирь оскалил зубы, но Яр не удостоил его даже вниманием.
Кафа пыталась отбиться от дикарей, но слишком много наёмников погибло в первые минуты налёта. И всё-таки, надолго завязать в городе было опасно. Из окон двухэтажного дома по Саве и Вольге с пороховым дымом и громом пальнуло ружьё. Охотники накрыли каменное здание автоматным огнём, но проверять выжил ли там кто-нибудь или нет не решились.
Сирин скользила вдоль белых стен сама по себе, по пути обирая погибших. С противоположного конца Кафы вернулся Баюн. К его загривку приникла Дашутка. В тёмной шкуре огромного волка её почти не было видно.
— Там есть другие ворота и машины стоят! — указала она на восток. Яр смекнул, что местные люди хотели зачем-то настигнуть конвой… и отнять его добычу?! Он злобно гаркнул на стаю и побежал за вещуньей и молодым волком.
Стая выходила из Кафы также быстро, как и вошла. Восточный отряд Бурхана, что должен был преследовать христиан, бросился в рассыпную при первых же выстрелах. Никто не мешал двоедушцам выйти из города.
Берберов до самого утра лихорадило от налёта, который сами работорговцы никогда прежде не переживали. Навь не брала пленных, подземникам было плевать на золото и серебро. Пастырь гнал Чёрную Стаю вперёд, на восток, за неведомым Счастьем.
Но, когда взошло солнце, наёмники и работорговцы, пережившие резню в Кафе, не знали, что им теперь делать и каких врагов ждать. Бурхан исчез. Главаря едва опознали среди мертвецов по широкому поясу. Кто-то вспомнил зловещее предсказание христианки о Моровых Зимах и смятение охватило всех город. Знатные люди пытались спасти свои богатства и семьи, наёмники требовали тройной платы, а рабы, кто был посмелее и остался без надзора охранников, стащили оружие у мёртвых и ушли в степь — вдогонку за бросовыми. Кафа затаилась, предчувствуя Мор. Жизнь в городе была готова вот-вот измениться.
*************
Конвой покинул Кафу на закате, а через пару часов солнце зашло совсем. Муса говорил, что соваться ночью в горы нельзя, но вставать лагерем на открытой дороге после встречи с работорговцами — выглядело ещё большим безумием. Никто не мог поручиться, что Бурхан не погонится за караваном в надежде добыть остальные машины и взять в плен наследницу. Только миновав горы, они могли хотя бы надеяться, что берберы не ударят им в спину.
Муса пересел в Архангела, но ни о чём не хотел разговаривать, как будто неосторожное слово могло разбудить злобного, песчаного джина. Он ехал на заднем сидении и сверлил затылок Жени глазами. Дорога начала забирать вверх, равнина исчезла, по обочинам всё чаще встречались крупные серые камни. Солнце медленно гасло за кормой последней машины конвоя.
— Воистину, я являюсь испытанием для вас, а вы являетесь испытанием для меня. Аллах испытывает нас друг другом. Не встречал людей, кто хоть раз заставил бы меня так торговаться.
— А мы ещё никогда не торговались за людей, — откликнулся Воисвет. — Ценнее всего в Поднебесье — свобода.