Конвой остановился, Волкодавы с оружием спешились, ожидая засады. Женя бежала к церковным дверям, подпёртым горелым бревном. Донесся стон, детский плачь, женские причитания. Она потянула выгоревшее бревно, двери чуть не обрушились сверху. Изнутри вырвалась вонь палёного мяса и гари. Женя вступила в ад. Скрюченные, задохнувшиеся, обгорелые люди будто спеклись друг с другом. В оконных решётках застряли маленькие тела – родители выталкивали между прутьев детей. Алтарь почернел словно уголь, от жара паникадила оплавились и упали. Больше сотни человек в одной маленькой церкви. Вместо лиц – ямы ртов и глазниц, но уши закладывало от воплей, калёный воздух раздирал горло, огонь лизал кожу, опалял волосы, и убивал, убивал, убивал!
Земля поднялась и осела. В одной общей могиле погибли сотни невинных – её вина, её грех; преступление разума и ума помрачение. Нет в ней никакой мудрости, никакого добра, зато море зла сотворила – в церкви увидела совершённое в норах.
Зажав нос и рот, Женя шатнулась на улицу, но запнулась о крест и упала. Тотчас свет померк, солнечный взор затянулся темнейшим мраком. Волкодавы застыли, как серые статуи, задрав головы, и позабыв, и о разбитом селе, и о сожжённых заживо в церкви. Тень легла на конвой – на машины и ратников, и на саму Женю.
– Господи, Иисусе Христе, прости меня; помутился ум мой, отвратились очи мои от Тебя. Зло творю больше, чем каюсь: непокорна отцу, сестре солгала, возлюбила себя выше людей и гордилась любовью к себе, как к святой – Светочем меня называли. Прости меня, Господи, за души родных и усопших из-за меня, за каждого в Крае, и знакомого, и незнакомого. Близится День мой, и оскудела в сердце моём доброта, перестала любовь, простота души удалилась, а зависть, лукавство и ненависть гордо восстали. Дурное творю, а думаю, что живу добродетелью. Страх, скорбь, беда великая! И блажен тот, кто послушание принял от Тебя со смирением и не оступился, а я оступилась! Прости мне содеянное и избавь от пропасти ада. Сохрани отца моего, прими во благе душу сестры моей, прости язычников, что не внемлют Тебе, сохрани души Волков подземных, кто опутан в кознях Врага Человеческого; и всякого сохрани, кто есть в Крае, Господи!
Женя не видела и не слышала никого и лишь твердила:
– Господи, Отче Небесный, дай мне в пути не искуситься, и пост нести буду – испытай меня, Господи! Дай мне в пути смирения за каждую душу ответить, и никого не убью – испытай меня, Господи! Дай мне в пути благодати, и не подумаю о порочном, на кресте грехи свои пригвозжу – испытай меня, Господи! Дай мне в пути смелости честной быть и других в беде не оставить – испытай меня, Господи! Прости меня – ради всего, за что Ты нас возлюбил. Да будет на жизнь и дорогу мою воля Твоя, позволь спасти грешную душу и покаянием своим Твою милость восславить!
Чёрный диск медленно откатился и летний свет ослепил Волкодавов. В снопах золотистых лучей от сгоревших изб к Жене брёл зверь, сам из слепящего света, и с каждым шагом вытягивался в человеческий образ. За спиной поднялись крылья, вместо четырёх ног стало две. Вместо криков, резавших уши, слуха коснулся вкрадчивый шёпот: "Душе моя, востани, что спиши?.." – пять слов, и Женя испуганно выдохнула и зажмурилось от острой боли в глазах. Призрак исчез, обдав душу теплом, и внизу живота закололо.
– В себя пришла, Светоч? – сказал Василий поблизости.
Женя накинула материнский платок и нашла в себе силы встать.
– Погибших надо похоронить – я за каждого помолюсь.
– Молиться времени нет. Навь может вернуться, лучше поедем.
– Теперь всё успеем. Или мы не христиане, – отвечала негромко, но так непрекословно, что и перечить, вроде бы, стыдно. Василий поморщился, но приказал Волкодавам вытащить сожжённых из церкви. Конвойные достали лопаты и взялись рыть одну яму на всех за оградой селения. И Женя не гнушалась помогать с мёртвыми и даже не завязывала лицо. При виде её скромных трудов, росло усердие и в конвойных. Похоронили оседлышей только к вечеру. Мужчины валились с ног, но Женя стояла над общей могилой и беспрестанно читала молитву за упокой.
Тысяцкий оглядел пепелище и повернулся на северо-запад, где не так уж далеко стоял Монастырь. Он явно раздумывал – не вернуться ли? Женя закончила молиться и перекрестилась.
– Найдите в селе погреб и ссыпьте туда серебро.
– Оно твоё, перепрятывать? – ядовито спросил Василий. – Дым далеко видно, скоро в Таёмное шатуны со всей округи заявятся, каждый дом перевернут, доберутся и до серебра.
– Если захочет Господь – сделает нас богатыми снова. А не захочет, так краше жить в нищете.