Стемнело столь быстро, что Навьи охотники едва успели развести костёр и поделить пищу из короба. Запасы таяли неуклонно. В юрте и белокаменном городе они кое-что смогли ухватить, но немного.
Баюн охотился почти каждую ночь, но и Дарья никогда не оставалась одна. Вольга и Свирь больше не ссорились: кто не на карауле, тот и грелся с ней. В эту же ночь сразу оба пришли к ней на лёжку. Она чествовала себя будто кошкой, которую гладят в четыре руки.
Когда же глубокий сон забрал обоих подземников, Дарья выскользнула от них и блуждала по лесу. Ни единая травинка не шевелилась, не овивал живой летний ветер. Чёрные столбы сосен подпирали алое, низкое небо, на котором застыло не то солнце, не то луна с чёрным диском — один ярко-жёлтый обод полыхал над головой. Дарья нагнулась к траве. Стебель под пальцами рассыпался пеплом. Чуть только длинное платье задело понурый куст — тот с тихим шелестом распался чёрными хлопьями; чуть только вдохнула отравленный воздух — горло зажгло. Дарья пошла по тропе меж деревьев. Завоняло тухлятиной, впереди забрезжил зеленовато-янтарный свет. Виски сдавило, в затылке и в животе словно забарабанили маленькие молоточки. Дыхание осипло. Дарья шла на сияние, пока не добралась до жёлтого, гнойного озера. Вместо рыбы в нём плавали человеческие останки. Кривые деревья на берегу согнулись, как пальцы артритного старика. Страшное место, лихое. Но может быть под кольцом в алом небе оно и должно быть таким?
Чуть только Дарья подумала это, как озеро вспучилось, на середине показалась шишковатая голова, а за ней пасть с гнилыми клыками. Дарья видела своего волка, но гораздо ужаснее и больше, чем он приходил к ней доселе. Зверь поднимался со дна гнойной жижи и был ростом почти до самых верхушек деревьев. Склизкие жёлтые клочья спадали с его покрытой язвами шкуры. Неровная тень легла на Дашутку, обтекая и дребезжа.
«Приди я сюда раньше, то от страха бы, наверное, умерла?»
Огромный волк зарычал, оскалил сломанные гнилые клыки и уставился на неё двумя бельмами глаз. Чуть только он ступил в гнойной жиже, лес вокруг содрогнулся и облетел чёрным пеплом. От дыхания волка кольцо в небе темнело, а озёрная слизь едва заметно мерцала. Любой бы при виде чудовища бросился наутёк, пытаясь спрятаться в зарослях. Но ведь весь лес создан им.
Дарья не отошла от озера, даже когда Волк почти добрался до берега. Глядя на Зверя, она зашептала:
— Покажися, Темнооче, во ночи-мороке. Поступися Темнооче, по долу-дороге. Породися, Мраколице, зернием железным; порубися Мраколице каменем отвесным. Проторися, Хмаровиде, бурею пологой; проломися, Хмаровиде, сквозь колючи логи; погряди же, Злодаруе, в нонешнею ночу, погляди же, Злодаруе, зраком сея порчу. Поволочь же, Болесилый, змием во недрех. Поворочь же, Болесилый, сводами во небех. Поведися, Чернобоже, по мои надежды. Порядися, Чернобоже, во черны одежды. Окрутися, Чернобоже, во тайны личины. Оградися, Чернобоже, в железны тычины. Опрядися, Чернобоже, могутою возвеликой. Изгони окруту чужду темнохладным ликом!
Над лесом разнёсся чужой, злобный смех. Грозный волк, который минуту назад хотел сожрать Дарью, вдруг прижал уши и попятился в озеро. Он сдувался и тал, а озеро под ногами как будто вытекало под землю. Чёрный пепельный лес рассыпался хлопьями. Золотое кольцо луны прояснилось, повеяло холодом, а прямо под ногами Дашутки выступил снег. Ещё минута, и Волка не стало. Дарья же оказалась средь широкого белого поля.
Один холм возвышался перед глазами. У подножья чернела нора.
Гнилой зверь не мог достать её в Явьем мире, и потому вытащил сюда, в свой кошмар, чтобы попробовать навалиться на неё со всей силой. Впрочем, силы у него никогда не было. Он только обманывал и надеялся, что сможет хорошо напугать. Но ошибся и подпустил к логову.
— Вот где твой дом, — тяжёлые ботинки ступили по хрустящему снегу. Из норы донеслись крики, как будто где-то в глуби пытали девчонку. Дарья узнала свой голос, но лишь на секунду замедлилась — ведь это ещё один морок, чтобы оттолкнуть её прочь, последняя попытка чудовища не впустить её в логово.
Она всё-таки вошла в нору, где дощатые стены и пол — точно такие же, как в Навьих подземьях, откуда ей помогла сбежать Сирин. Крики усилились, отчаянные мольбы резали слух. Позади Дарьи зацокали по доскам когтистые лапы. Не оборачиваясь, она прошла до конца. Во тьме норы замерцал слабый свет. Дарья вступила в подземную комнату, и вокруг вмиг всё стихло. Только тихий треск сальной свечки, деревянная кровать с волчьими шкурами поверх кипы пуховых одеял, низенький потолок да маленькое оконце, в которое смотрит ночь. Дарья вошла в свою спальню в родительском доме, но увидела на постели молодых мужчину и женщину. Лицо мужчины она хорошо распознала: с короткой тёмной бородой и тремя шрамами на левой щеке. А вот женщину, сколько не смотрела, — никак разглядеть не могла: одни короткие светлые волосы. Черты женского лица размывались, стоило к ней присмотреться. Но не по мужчине или по женщине она узнала родителей, а по девочке, которая мирно спала между ними. Ей было, наверное, тринадцать или четырнадцать Зим, но из-за тщедушного тельца выглядела она всего на одиннадцать: тёмные гладкие волосы, как у отца. Веки закрыты. Но глаза… Дарья уверилась, что глаза ребёнка — зелёные, как у матери.