— Яка работа…
По израненной и воспалённой спине прошлась холодная сталь — Свирь водил ножом по кресту, оставленному Волчьим Пастырем. Язвень восхищался порезами и представлял боль от пыток. Дарья не вздрогнула и не повернулась, а лишь откинула волосы, чтобы Свирь лучше видел.
— Не твои узоры, — сказала она, пока клинок язвеня холодил крест.
— Всяк с красною рубашкою народился — се есмь жилы под шкурою, — облизнул Свирь тонкие губы. — Язвень сии жилы наверх выпускает, да по колу плетёт, дабы сокрытое в Яви к Нави примкнуть, и от Живы до Мары вести. Красная рубаха — се есмь Лунная Стезя — во Ино путь, путанный и сокрытый. Се есмь оберег связеня и язвеня. Се есмь услада для племени.
— Значит, в каждом из нас путь из Яви в мир Навий под кожей скрывается, в жилах. И только язвень дорогу по ним читать может, — поняла Дарья. Свирь кивнул, продолжая ласкать спину ножом.
— Так выходит, что всякая жертва для Рубашки сгодится, а для креста — нет.
Нож на спине замер.
— Тоскливо по одним жилам резать, — примолвила Дарья. — Ты хочешь резать по плоти своё, как Палач.
— Хочу, — признался ей Свирь, но тут же вспомнил, как рука дрогнула при его первой работе. Он хотел вывести узор совершенно. Если бы только мог написать прекрасный рисунок — такой же, как крест на спине! Свирь много раз думал, какую картину вырежет на чужом теле, но всё казалось неправильным. Вдохновение исчезало, как только он брался за нож. Никто не мешал ему резать женщину в юрте, а он бесполезно и грубо запорол всю работу. Потом оправдывался перед собой, мол — получилось негодно, потому что женщина дёргалась и не давалась под нож.
— Ты не сделаешь лучший узор, пока не найдёшь лучшей плоти, — разглаживала волосы Дарья по белым под лунным светом плечам. Нож Свиря замер на ранах.
— Не всякий сгодится, — продолжала она. — Особенный человек нужен, кто духом силён, а не раздавлен. Кто узами с жизнью связан, так что рвать их — одно удовольствие, а для него — боль главнейшая. Кто не отчаялся, а за жизнь свою борется, потому что цену ей знает.
— И где есмь такой человече? — затаил дыхание Свирь. Всё как будто открылось. Дарья говорила о том, о чём увера ему не сказала. Для лучшего узора не хватает самого лучшего живого холста. Но Вольга не дал услышать ответ. Похрустывая незрелыми яблоками, он с ухмылкой сказал:
— А ты пузо свово порежь, вдруг оно хоче!
Свирь кольнул его негодующим взглядом и прошипел:
— А твово пузо, дрыстун, токмо жрати хоче! Вот тобя и порежу!
— Сподобься, — равнодушно бросил Вольга, уминая зелёные яблоки.
— Кто много ест, тот истинно к жизни привязан, — перевела взгляд Дашутка. — Но всё ли ты в этой жизни попробовал, что хотел?
Вольга замер с кислым до жжения куском во рту и нахмурился. Когда речь заходила о еде, он всегда слушал очень внимательно.
— Немая калека твой кусок отняла. Интересно, каков он был на вкус? Может сладок? Или остер и жирен? Или такой, какого ты никогда в жизни не пробовал, — не сводила с него глаз Дашутка. Свет луны отражался на дне её взгляда зелёными бликами.
— Люцев ясти — Уклад не велит, — проворчал здоровяк, сжимая огрызок.
Она с улыбкой наклонилась поближе и спросила так вкрадчиво, как будто змея вползала в постель крепко спящего:
— А Навь?..
Вольга замер с не дожёванным яблоком. Свирь издал короткий смешок.
— Навь — не люди. Так оно… — медленно помотал Вольга головой, призадумавшись.
— И Дивы — тоже не люди. Зачем отобрали кусок? — Дарья встала и отошла из-под яблони. Её нагое белое тело в голубом свете луны показалось Вольге прекрасным и дымчатым, словно призрак. Пусть грудь небольшая, а под кожей выпирают тощие рёбра, но что-то влекло его к ней. Может правда, которую он только что узнал от неё, или свобода, которая была только с ней? Вольга будто только сейчас ощутил кислый вкус яблок на языке и, скривившись, выплюнул жвачку на землю.
— Знаешь, кто самый сладкий? — обернулась Дашутка. — Тот, кто тебе близок… — и поглядела на Свиря. — А плоть самая лучшая та — кто любовью исходит.
Она отошла к лёжке, подняла своё платье и направилась прочь от охотников.
— Куды собралася? — привстал следом Вольга. Он думал, что они целую ночь напролёт будут вместе и после отдыха снова займутся любовью. Дарья оглядела его с ног до головы:
— Если умру — заплачете обо мне?
Сбитый с толку Вольга посмотрел на товарища. Свирь только пожал плечами.
— Вот и я по вам не заплачу, — сказала она, не дождавшись ответа, и ушла в полумрак.
Яр сидел наверху автовоза и видел, как она бредёт мимо, но ни о чём не спросил крестианку. Он сторожил лагерь, вдали от своей Тени, кто так преданно, но безмолвно, просила его остаться на лёжке и теперь неусыпно ждала возвращения. В руках скрипела раненая винтовка и нож. Великое, заговорённое оружие, сегодня впервые за тридцать девять Зим украсилось новой руной. К громовым перуницам добавился Мир. Он выглядел, как корни древа или птичий след. Яр с остервенением резал винтовку ножом, пытаясь заставить её служить верно и не промахиваться. Пера была самым надёжным оружием в племени, но в его руках стреляла не метко. Если вспомнить, он не сделал ни одного хорошего выстрела, хотя попадал. И добыча от него ускользала — та, главная добыча, с голубыми глазами и золотистой косой. Зачем Яр преследовал её?..