Выбрать главу

Она отлетела на добрых два шага и упала в траву средь камней. Земля и небо крутились в огненных вспышках. Она бросила караул и пропустила к стае оседлых. Один родич погиб, другой ранен. Зажимая щёку рукой, Олеся едва поднялась и смогла оглядеться без карусели в глазах. Вожак перематывал плечо Родогору её лоскутами. Охотничья куртка валялась недалеко в стороне. Олеся подтянула свой вещмешок за горловину, обняла его и сжалась у камня.

Буривой перетянул повязку покрепче, но кровь сразу проступила сквозь плотную ткань. Родогор глухо зарычал, но вожак похлопал его по бледной щеке.

— Не базлань. Сдюжишь.

Он подобрал карабин и сел спиной к валуну рядом с раненым. Тяжёлый взгляд Буривого уставился на Олесю. Ствол слегка повернулся к ней. У него было право казнить её за ошибку — не просто во время охоты, а во время набега, где надо быть втрое внимательнее, ведь охотишься не на диких животных, а на людей. Теперь люди сами охотились за их стаей.

Олеся поняла, о чём думает Буривой. Он мог прострелить ей ногу, оставить оседлым, и пусть невегласе отведут душу, пока вожак и Родогор убегают. Но нет, ствол карабина приподнялся выше — точно ей в голову. Оставлять Деянову дочь живой, даже в руках у невегласе — он не собирался. Буривой обязан вернуться в логово и доложить Владе: с Олесей покончено, и он сам её застрелил, или видел, как она умирала. Но карабин не стрелял. В подкорке мозгов Буривого засел не только убийца и мститель за брата, но и вожак, кто твёрдо знал: даже самый слабый, плохой Волчонок — ещё может сгодиться в побеге, чтобы помочь ему с раненым.

Буривой колебался, а Олеся прижимала вещмешок к животу и смотрела на дуло.

Внезапно в лесу треснула ветка, послышались мягкие стремительные шаги. Олеся повернулась и увидела пятнистую кошку, которая стремглав неслась по открытому месту к охотникам. Рысь выследила добычу и рискнула напасть, пока подземники не ожидали. Навь успела ответить. Буривой повернул карабин и пальнул в Великого Зверя. Пуля попала, но лишь слегка сбила Лесного Духа с прыжка. Рысь крутанулась в воздухе и всё-таки сцапала Родогора. Тот заорал. Олеся прыгнула с ножом на зверюгу и успела пырнуть её. Огромная кошка отскочила, порвала ей свитер когтями. Три новых выстрела Буривого вонзились в пятнистую шкуру. Рысь кинулась на стрелявшего. Буривой успел подставить карабин поперёк зубов, но могучая кошка легко опрокинула дюжего Волка, кувырнулась через голову, но оказалась слишком близко к краю обрыва. Задние лапы соскользнули, передними рысь вцепилась в траву, пробороздила когтями до самой земли, но не смогла удержаться. Буривой ударил ей по морде прикладом, и лесная хищница с резким звериным воплем слетела вниз.

Буривой и Олеся кинулись к Родогору. Рысь не успела прикончить его, но сильно изодрала. Глубокие раны покрыли грудь и живот. Родогор выл через зубы:

— До мяса мя изнохратила!

Когти и зубы Великого Зверя хорошенько исполосовали его, и всё-таки до нутра не добрались. Родогор ещё мог выжить. В ход пошли все лоскуты и тряпьё, которые только оставались у Олеси и Буривого. А когда они всё-таки смогли остановить кровь и поднять Родогора на ноги, в чёрные валуны с визгом ударила пуля, — из леса по Нави стреляли оседлые невегласе.

Подхватив Родогора, они как могли прытче потащились его от обрыва. Перевал остался всего в паре дней пешего хода, но на горы никто не оглядывался.

Всего лишь одна ошибка погубила их. Или всё-таки — всего одно желание мстить?.. С тех пор Олеся укоряла себя, что не отучила делать глупости Риту. Нужно поменьше верить — не то что другим! — поменьше верить себе.

*************

— Как не пустили? — опешил Сергей, пока Трифон вытирал платком своё круглое и потное, всё равно что масляный блин, лицо.

— Так, владыка! Воткнули в Гостиничном дворе шатёр белый… сых… огромный — будто им в странноприимном доме места мало! Вещи в ящиках большущих… сых… через ворота внесли; сказали: «Для Берегини!» — мол. А что в ящиках энтих, какая зараза… сых… один чёрт знает! Охрану другую поставили — не простых дружинников, а каких-то наблатыканных, всех в чешуе!.. сых… Не пускают! — астматически задыхался эконом, пока рассказывал. — Говорят: «Берегини шатёр! Надо ей!». А чего Змее подколодной, кроме вреда Обители, надо?!.. сых… А вдруг там бомба-какая — чтобы меня, эконома, в Монастыре к вещам не пускали?!.. сых!.. Вытолкали взашей, как дворнягу, ей-бо!..

— А спросить?! Почему ворота открыли?! — напустился на него Настоятель, пока Трифон в покоях то бледнел, то краснел перед ним.

— Да как не открыть! Ей же по сто раз на дню чего-то привозят! — всплеснул тот руками. — Весь Монастырь уж объела!..сых! Лучшую жратву — ей, да её дуболомам. А ещё воды чистой, ткани, мяса, масла, мыла, посуды, муки, свечей, всякого-превсякого! — загибал короткие пальцы Трифон. — А с обозов ещё больше несут! Что ни подвоз — Берегине на стол и кров. Одной мебели… сых… месяц на дрова руби — не истопишь!.. У меня шары на лоб лезут!