Ксения указала на мраморного идола в длиннополых одеждах.
— Серебряная берегиня с золотым алтыном вольно пойдут. Мы отменим запреты. Через Кривду наладим мосты. Войска вместе сведём. Дружинники с ратниками воевать против Нави научатся, а из моего Поднебесья военные машины придут. Сначала дикарей разобьём, потом Бейлик с магометанами, а после земли освоим, что за горами лежат, в коих богатства из Тёплого Лета остались. Не исчерпаны те богатства, без охраны нас дожидаются. А коли их кто охраняет — так смогут ли устоять против силы Поднебесья, Горгана и Монастыря? Три мира воедино сведём, но для сего нужна новая суть, новая вера всекрестная — оставь её мне, со святилищами и капищами, жрицами, чаровницами да священниками, а сам возьми трон в кремле китежском. Вот и вся плата за наш новый союз.
Голос Берегини упал, она подошла ко второму изваянию и потянула за ткань. На Сергея уставился идол из чёрного камня с человеческим телом и волчьей главой. В одной руке — карабин, украшенный рунами; в другой — всё тот же изогнутый крест. Белый и чёрный идолы глядели на Настоятеля, одинаково держали знак новой веры и ростом были равновелики. Даже дух в них чуялся общий.
— Христиане свободных людей покорностью и рабством пугают. Тебе ли не знать? — вкрадчиво рекла Ксения. — Тяжела твоя доля, владыка мой: обеты, запреты, молитвы, грехи и соблазны, когда кровь бушует и Дух рвётся наружу. Грызёт тебя Зверь под иконами. Как кошка с мышью играет — никакой цепи нет, но сбежать-то нельзя, — не отпустит. Не в том ищешь свободу, а значит не дашь и другим. Пора меняться — тебе в храмах огнища зажечь, а мне в Китеже колокольни поставить. Люди живым Богам, кто мирские блага творят, охотней поклонятся, чем мёртвому богу, кто лишь обещает спасение за гробом.
— Люди? — насуплено глянул Сергей на своё изваяние. — Люди за веру порой умирают. Что ты сделаешь с теми, кто не покорится?
— Найдутся и те, кто нас защитят. Сами Боги рук в крови не марают.
Взгляд его вспыхнул — не по-людски, по чудовищному, как два голубых зеркала в темноте. Один вид чёрного идола разжигал в нём звериную ярость.
— Что, владыка, неужто сам себе не понравился? Али рожей не вышел? — отступила Ксения к жертвеннику и присела на край, подле золотой чаши. — Можем и человеческую башку прикрутить. Но волчья уж — всяко лучше. Кто ни взглянет — сразу поймёт, кто хозяин у прибогини.
Сергей медленно выдохнул, загоняя свою злость в самый дальний угол человеческой сути.
— Когда многие иконописцы спишут черты одного лика, то все образы будут схожи между собой, — сказал он. — Также многие поступки будут похожи на деяния одного человека, кто соблюдает своё благочестие. Можно оторвать себе голову, но гораздо сложнее сохранить доброту. Ты мне власть предлагаешь — над дружинниками, над городами и всеми богатствами, — но себе оставила людские сердца, в которых они меня за власть и осудят. Чистое хочешь смешать с мракобесием.
— Да в какую же пору волхвы и священники могли царей подсидеть? — скромно ответила Ксения. — Себе прошу только малое и привычное — капища с алтарями и храмами. А за это обещай мне не мешать славить тебя, как Бога живого. Люди примут и согласятся — не добровольно, так силой. Коли не видели Бога при жизни, то с чего взяли, что увидят его после смерти? Или думают, что на том свете Бога больше, чем здесь? Я им покажу двух Богов сразу и во плоти, — глаза её строго блеснули, а голос упал. — Не медли напрасно, Волк. Пора очистить пустоши от гнилого. Даже коли подземников победишь, Шатунов, иноверцев, на их место придут и другие — ещё коварнее и хитрее; кто не знает ни креста, ни рун, ни обетов и служит только одному богу — власти. Без единого царства нам самых опасных врагов не одолеть.
Рука Берегини скользнула за вырез и ненароком обнажила плечо. Жара распаляла тело и разум. Глаза, нюх и слух внимали ей, как жаждущий внемлет звону серебряного источника.
— Что скажешь своей прибогине? — в упор смотрела Ксения на Сергея, сидя на жертвеннике. Руками же медленно поднимала подол. Под платьем сверкнули белые, как молоко, бёдра. — Сойдёмся с тобой против врагов, явных и тайных? Одну семью, одну всекрестную веру построим... Или не по коню стойло?