— С Никодимом-то легче. За горами всё по степи ехали, а топерича округ лес. В глазах от ёлок пестро — закрываются. После злого города, почитай, людей не видали. Неужто извелись все за горами, кто жил? Правду сказывают, мол — Повелитель сгубил всех?
— Не сгубить он хотел, а спасти. Но людей на востоке, наверное, нет. Не выжить им было в Моровую эпоху.
— А мы знать-то выживем?
В морщинистое лицо Семёна въелись разводы гари и машинного масла. Механик смотрел на Женю, как на одну из тех в караване, кто мог сохранить их и помочь вернуться домой. Она вспомнила тень, что легла на конвойных в Таёмном.
— Мы спасёмся, Семён.
Он потупился, пошевелил большими губами и неудобно пробормотал:
— Робята сумневались, что ты доведёшь. А ты промеж бандитов, промеж язычников увильнула. Мой лоб, чего греха таить, от пули спасла. Они вон… — махнул он на Волкодавов, — горазды силой ломиться. Силой своею чуть конвой не угробили в крепости.
«Если бы не солгала тогда, то и пушки бы Кочебор не навёл» — тотчас подумалось Жене.
Но Семён мыслил иначе:
— Я тебя, Женька, ещё малой пигалицей за руль саживал. А топерича ты другая. Ей Богу, из Обители одна выехала, а опосля Таёмного… — он помолчал, видимо, вспомнив сожжённое Навью село. — Светочем стала — воистину, а не как оседлые за лампочки кличут. Когда тебя дикари из конвоя выхватили, у меня аж душа в пятки ушла. Не с Волкодавами нам возвращаться — нет. А с тобою.
— Ты Волкодавам не веришь?
— Влодыка им верит: ему-то виднее одного язычника от другого делить. Вояки-то добрые — получше наших ратников будут. Но злые они. Глаза, как у нехристей.
Женя вспомнила лицо Василия, когда он притормозил перед чёрными внедорожниками. Испугался, поосторожничал... а может нарочно хотел остановиться? Ей ли судить…
— Давайте хоть чем-нибудь помогу, — решила Женя пока не думать об этом и засучила рукава свитера.
Броненосец отремонтировали, когда солнце высоко поднялось над горизонтом. Василий попробовал завести двигатель — дым из-под капота не вырывался, значит скоро поедут.
— Василь, я на Цветке. Места тут спокойные.
— Ты эти места не знаешь, — строго одёрнул Женю охранник.
— За перевалом ни одной живой души нет: ни самоядов, ни бандитов. Или ты кого другого боишься?
Василий помедлил, но на лошади ехать не запретил. Двери конвоя захлопали, заурчали моторы. Машины нехотя двинулись в путь. Воисвет перебрался в головной внедорожник, поближе к едущим впереди Жене с Мусой.
Цветок и Зефир мерно стучали копытами. Вдоль обочин тянулись отбойники и ржавые столбы фонарей. Местами из дремучих кустов выглядывали подслеповатые рекламные щиты — такие блёклые, что ни слова не разобрать. Конвойные с трудом верили, что по заброшенной, растресканной годами дороге сорок Зим подряд никто так и не смог проехать на запад.
— Очень трудно так молиться? — Женя вспомнила утренний обряд магометанина.
— Для меня — нет. Так совершал намаз Пророк, да благословит его Аллах и приветствует. Нельзя пропустить ни буквы из суры, ни шевеления пальца из намаза. Правильно совершишь намаз — больше зачтётся в будущей жизни. Когда в намазе стоишь, надо вспоминать всё благое, что даровал тебе Щедрейший. Когда поднимаешь ладони — то показываешь Всевышнему: «Я приду к тебе с пустыми руками». Когда кланяешься перед Аллахом в пояс — благодаришь его за свою жизнь. Когда касаешься лбом саджжада (ковёр для совершения намаза) — проявляешь покорность. Отец начал учить меня намазу, когда мне исполнилось семь. А с десяти моих лет присматривал, правильно ли я делаю — важный шаг по Прямом Пути. Плох тот отец, кто не вырастил сына благонравным.
— Или хорош тот отец, кто в воспитании не усердствует, — Воисвет говорил через приоткрытую дверцу машины. — Родительская воля бывает тяжелее цепей на ошейнике — ребёнок же хочет идти по Природной Стезе. Вода всякую трещинку ищет и заполняет; огонь светит другим или свет дымом застит; сила воздушная — тучами правит, а те проливаются новой водой.
— Дети тебе не дождь, — отрезал эфенди и буркнул под нос. — Языческий плут.
— Вот и сын для тебя огнём не зажжётся. Я говорю вода — это детство стремительное; огонь — дела наши в зрелости, хорошие и негожие; воздух — мудрость седая, кто советами и наставлениями родным помогает. Если в детстве ты своему сыну не берегами надёжными станешь, а запрудой поперёк русла — ребёнок всегда найдёт, за что родителя возненавидеть.
— А если дочери родятся, а не сыновья? — вспомнила Женя про себя и Дашутку.
Муса мигом ответил:
— Кто дочерей воспитает благородно и терпеливо, того они защитят от Геенны на Страшном Суде.