— Дочери — отражение небесных Богинь и скорые матери, кто Тело, Душу, Дух и Совесть от себя передадут своим детям, а те дальше по Родовой Верви. Настоящий мужчина дочерей оберегать должен, как сокровище драгоценное, ибо они — будущее его рода.
— Вот вы и нашли в чём согласиться, — едва улыбнувшись заметила Женя. — Детей Бог даёт. Они — чада божьи, и только потом наши. Правильно ты рассудил, Воисвет, что не могут родители своё чадо неволить, какую стезю выбирать. Но и Муса прав: стезю твой ребёнок тогда правильно выбирает, когда ты его как правильно выбирать научишь, и как горе переживать, и как радоваться. Для всякого учения, — и твёрдость нужна и терпение, и пример. Ибо, если только болтаем, а сами живём по-другому, то слова наши — ложь. Любовь родительская — не только на делах строится, но по делам судится. Из слабых берегов река растечётся; без крепкого очага — огонь родительский дом дотла сожжёт; а ветра буйные — стены порушат, если не будет в них крепости — воспитания родительского — когда ты ребёнка в меру сил учишь, а Господь тебя ребёнком испытывает и научит. И кто ребёнка своего любит, каким бы он ни был, и для спасения его направляет, тот значит и Бога умеет любить.
— Ты так говоришь, потому что тебя так родители воспитали, — ответил Жене Муса, и, повернувшись к Воисвету, свысока оглядел.
Но и волхв в долгу не остался:
— А сколько у твоей матери было детей? — спросил он у Жени.
— Двое. Бог больше не дал, умерла рано. А у бабушки было четверо, а у прабабушки семеро.
— Женщины в твоём роду плодовиты. Жизнь под хмарью сама за себя борется: легко зачинает и много родит. Такие как ты для Родовой Верви — настоящий подарок.
— Хитрый шайтан! — шикнул Муса вдруг, ударил Зефира стременами и быстро поехал вперёд. Женя растеряно оглянулась: Воисвет улыбался. Она тотчас поторопила коня вслед за эфенди.
— Сколько тебе Зим, Муса?
— Много. Зачем спрашиваешь? — рыкнул магометанин.
— Ты похож на одного близкого мне человека. Ему больше двадцати, а он до сих пор не женатый.
— И почему не женился?
— Единственную, наверное, не нашёл.
— А я достойную, — отпустил поводья Муса и рыжий конь под ним пошёл доброй рысью. Женя уже научилась немного держаться в седле и больше не отставала. Конвой следом за ними прибавил ход. Дорога пошла под уклон. По обочинам замелькали деревья — старые ели и сосны в янтарных серёжках смолы. Иногда из-под сени хвойного леса выглядывали домишки без стёкол с проваленными крышами. Мох кустистыми бородами свисал с черепицы и шифера.
Лес древний, как Заячья Роща — на карте Женя отметила хищные заросли именно так, — но в этом лесу чирикали птицы, их крылатые тени порхали между деревьев, отчего сверху порой сыпалась хвоя.
— Вы чтите традиции, — покачивалась Женя в седле. — Когда мы пришли, в монастыре остался последний монах. Хоть он многому нас научил, но люди в Монастыре до сих пор живут, как в обычной общине. Службы проходят по обиходнику, Архиерей наш — близкий ученик того самого последнего монаха. Но и только. Многие молятся теми словами, которые на ум к ним приходят. В окрестных сёлах и вовсе «Отче наш» даже толком не знают. Я выросла в таком Монастыре. Мне хочется, чтобы строгость нашей веры была похожа на вашу, в которой всё правильно — до последнего движения пальца. Может быть и не стоит дружить с волхвом… если подумать, то не стоит говорить и с тобой, Муса. Но вы мне стали друзьями. Не слабость ли это?
— Говорить со мной — можно. Твой пророк не запретил друзей, кроме язычников, — оглянулся он на внедорожник Небесной Дружины.
— Мой пророк?
— Иса, сын Мариам.
— Иисус, сын Марии? Это не пророк — это сын Божий.
— Нет. Зачем Истинному брать себе дочь из сотворённого им народа, чтобы она родила ему сына? Аллах выше этого! Он искусил вас пророком, а вы назвали учителя «сыном божьим», потому что излишествуйте в своей вере и не помните — правда не помните, — но не то, как надо «правильно жить», а истины, которую вам даровали вместе с Книгой. Не годится пророку, чтобы Аллах даровал ему Книгу и мудрость, а после пророк сказал: «Будьте рабами мне, вместо Аллаха!». Нет, христианка, зря ты так думаешь об учителе. Говорить со мной можно, но вы никогда не будете довольны мной, а я не буду доволен вами, потому что вы верите в трёх, а я в Единого.
— Единого царя, единого наставника, единого судью, — задумалась Женя. — Царю легко верить, ведь он имеет над тобой всякую власть. Наставнику легко верить, ведь он указывает тебе путь. Судье легко верить, ведь судья решает каково наказание, если с пути ты свернул. Но на царя можно обидеться, наставника не послушаться, от судьи — откупиться. Для меня же Бог — это друг. Он и царь, и судья, и наставник, но не в Царстве Небесном, а здесь — на земле, среди грешников. Он и пришёл к нам, грешникам, во плоти, искупить на кресте грехи наши. Христос рядом со мной каждый миг, даже если поступки мои непотребны и своё искупление не близко. Друга нельзя подкупить — он всегда спросит не могла ли я поступить лучше. Скажи, Муса, у Аллаха девяносто девять имён, а есть ли среди них имя «Друг»?