— Обопритесь на меня.
Солоха тяжко поднялась с рюкзаком и походя шлёпнула Женю по пустой кобуре.
— Слышь, ты волыну просрала. Со зверюги своей когда ёб….
— Что?.. Нет, я оружия не ношу.
— А кореш твой, Воисвет?
Жене понадобилась секунда, чтобы понять, откуда Солоха знает волхва. Из страха, что она нарочно выспрашивает, Женя ответила:
— И он не носит. Зато у охранников оружия полно.
Вместе они поковыляли в глубину бора. Как же так она заплутала и вернулась назад? На поясе щёлкнула рация. Женя схватила её: из динамика шипел слабый голос: «вращатися…»
— Воисвет! Я в бору — дальше на север!
Но опять ничего. Шёпот смолк.
— Вы знаете дорогу отсюда?
— Ё-ма-на, ты чё, макитой ударилась? Пятый год тут кантуюсь — ясен хер шарю, куда шлындать надо, — Солоха оскалила жёлтые зубы и промычала. — Только закинусь сперва, а то плющит, как крысу на щётке.
Женя едва понимала её. Солоха вполне могла идти и сама, только крючилась и зажимала плечо. Шли и правда недолго — минут десять, а потом за стволами сосен показалась бетонная ограда и серое кирпичное здание в два этажа. Солоха пошла веселее и провела Женю через раскрытые металлические ворота в заросший бузиной двор. Забранные ржавыми решётками, похожими на косые ресницы, окна дома на первом этаже были и вовсе забиты листами железа и обмотаны колючей проволокой. Двустворчатая дверь главного входа заколочена намертво, и Солоха повела Женю в обход. Во дворе догнивали кривые сараи и дряхлые гаражи, забора из-за кустов — не разглядеть. Сквозь щели в окнах сквозил пыльный сумрак. На стенах прядки мха. С крыши тянулись ржавые водосточные трубы и уводила вверх пожарная лестница без половины ступенек.
Ветхостью, серостью и убогостью дом не напоминал ни одно здание в Монастыре.
— Не хорошо дому без ушей, а храму без очей, — осматривала Женя заколоченный, как тюрьма, двухэтажник. Солоха привела её к металлической двери на заднем дворе и теперь возилась с каким-то хитрым замком, но одной рукой выходило не очень-то ловко.
— Чё ты там бакланишь? — оглянулась она.
— У вас собаки во дворе нет. Некому чужих слышать. И окна забиты — нельзя увидеть, кто к дому подходит.
— Тут не ходят, — пробормотала Солоха, подцепила что-то и дёрнула: стукнул запор и дверь отворилась.
— Заваливай, — вошла она первой, и Женя за ней. Под ногами заскрипели ошмётки линолеума. Внутри свет пробивался только через узкие щели в заколоченных окнах. Солоха вела по запылённому коридору мимо медицинских каталок, стоек для капельниц, инвалидных кресел и бело-зелёных стен, на которых висели плакаты, изображающие человека в разрезе или советы о здоровом образе жизни. На дверях и поворотах утвердились синие указатели к отделениям и таблички с номерами палат — всё, как и в монастырском лазарете. Женя скоро узнала в старом доме больницу — заросшую и заброшенную в сосновом бору, как пустой череп в придорожной канаве.
Пахнуло чем-то знакомым, опасным. Женя вертела головой и принюхивалась, но не видела ничего угрожающего.
Дом огромен, а радиаторы под окнами, судя по пыли и пятнам ржавчины, давно не топили, только по стенам тянутся провода. Солоха обосновалась в одной больничной палате — за дверью, оббитой старыми одеялами, войлоком и клеёнкой. В широкий дверной проём легко могли проехать сразу две каталки бок о бок. Провода со стен ныряли в комнату через отверстие в косяке.
Толкнув дверь, Солоха ввалилась внутрь зимовки.
Женя замялась на входе. Если её разыскивают, то наверняка не пропустят больницу. С такой мыслью она и вошла за Солохой, но оказалась не в обычной палате, а в операционной.
Как в и монастырском лазарете тут была, и белая кафельная плитка на стенах, и бестеневая лампа на потолке, и стеклянные шкафчики с инструментами. Но на этом сходство заканчивалось. Возле входа громоздился платяной шкаф. Вдоль стен — три аккуратно заправленные панцирные койки. Под грудой сигаретных пачек, консервных банок, обёрток, коробок и бутылок погребён стол возле заколоченного окна. Провода подводились к самодельным ребристым обогревателям.
Солоха скинула куртку и шапку на анатомический манекен и затолкала рюкзак поглубже под стол.
— Чифир замутить те? Я на три жменя банчу — некрепко. Да и по-бабьи подслащиваю.
Женя вообще ничего не поняла. Солоха взялась за электрический чайник и поставила воду. В простую литровую банку она насыпала три щепоти чёрного чая — настоящего, упакованного ещё до Обледенения. По меркам любого оседлыша зимовка Солохи была настоящим роскошеством. И это не только сигареты, чай, сухпайки, за коробку которых в Доме отдали бы шкуру взрослого медведя, но и проводка, электричество, обогреватели, пластиковые рамы на окнах.