Выбрать главу

— Ну чё, для разгону? — подмигнула она.

— Что это?

— Сивая волна, Чёрно-Золотце, Стенобойка, Плесуха — как больше нравится? — разливала Солоха сальную муть по двум стеклянным банкам. — Пойдёт по душе, как мать рукой приласкала. Не дрейфь! Сама бодяжила.

Она сунула в руки Жене банку, а своё пойло выпила залпом. Женя понюхала стеклянный край. Запах шибанул так, что аж слёзы на глазах выступили. Воняло чем-то тухлым, землистым, как аккумуляторная кислота. После такого питья — хоть в гроб ложись.

Солоха довольно крякнула и отёрла рукавом губы. Заметив, что Женя не пьёт, она сцапала банку, толкнула ей в руки холодный чифир, настоявшийся в разы крепче, а из коробки подкинула брусочек в ярком фантике.

В руках Жени оказалась конфета.

Шоколадная конфета! И не то что съедобная — мягкая, свежая!

— Откуда? — едва выдохнула она.

— Не, ну ты опять за своё, Кура… от верблюда! — беззлобно отбрехалась Солоха, поставила перед ней стул и оседлала его. Локтями она упёрлась в спинку и покачивала банкой с плесухой в вытянутой руке. Солоха румяно улыбалась и поглядывала, как Женя разворачивает конфету, бережно мнёт её пальцами, а потом подносит пухленький шоколадный краешек к ровным зубкам. Но тут она замерла и с жалостливой болью в глазах вернула конфету.

— Возьмите.

— Чёита? — свела брови Солоха.

— Нельзя мне.

Сначала Солоха оторопела, но с выдавленной ухмылкой кивнула.

— Чё я, хуже собаки? Нельзя от меня?

— Нет, вовсе не в подарке дело, а… мне в конвое нельзя. Возьмите, пожалуйста! — Женя так отчаянно протягивала конфету, что Солоха вяла и даже внимательнее пригляделась, нет ли в конфете чего-то особенного.

Было особенное — для той девчонки, кто знала, что такое конфеты, но отродясь не пробовала их в Монастыре. Вместо сладости, Женя показала обёртку.

— Можно мне фантик оставить?

— На хера?

— Он очень… красивый.

— Соплячка ты ещё, — оттаяли глаза Солохи. Она закинула конфету в рот и хорошенько, даже зло, разжевала. — Но красивая, ё-ма-на! Глазки голубенькие, кожа чистенькая, волосики мягкие — прям сама как кон-фет-ка, — отчеканила она со сладостью за щекой.

— Красота, она — в испытание, — аккуратно расправила фантик Женя. — Недолгое, но тяжкое послушание. Ведь тело человеческое мягче глины. Мы родимся, и Бог из нас лепит приятный чужим глазам образ. А как подрастём — сама душа начинает лепить. Не тело, а душа красоту истинную ваяет. Добрая душа — и уродливое лицо милым сделает. Вот захочу я себе губы красивые — буду улыбаться чаще и слова добрые говорить. Захочу себе руки красивые — буду дела добрые творить. Захочу себе глаза красивые — на пакость смотреть не буду и жить буду с надеждой. И тогда не уйдёт красота ни в старости, ни в болезни. Кто же красоту на грехи разменяет, тот раньше срока состарится, и глаза станут змеиные, и оскал как у зверя. Пороки лик даже самой лучшей красавицы изуродуют.

— В ёлочку… — потёрла одрябшее лицо с ожогом Солоха. Она выглядела Зим на пятьдесят. Укорив себя за излишнее словоблудие, Женя вслух прочитала напечатанную под пищевой плёнкой загадку: «Ёжик вырос в десять раз. Получился...», — и вскинула ищущий взгляд, будто подталкивая ответить. Солоха гаденько улыбнулось и правда — ответила. Щёки Жени вспыхнули, как кумач.

— Дикобраз, вообще-то.

— Ну мля, я таких не едала. А ни чё, чётко шпаришь. Давай-ка… — Солоха потянулась к столу и вытащила из-под вороха обёрток и грязной пластиковой посуды засаленный томик, — почитай мне малоха. А то бебики мутные. Старость, хера ли, — подала она книгу. Углы томика обтрепались, на зелёной обложке рыжела клякса, но оттиснутое золотом название было хорошо видно: «Анна Каренина».

Пока Женя открывала заложенную обрывком сигаретной пачки страницу, Солоха поднялась и включила побольше потолочных ламп и вынула из-под кровати совершенно внезапную вещь — тёмно-жёлтую, облупленную гитару, заклеенную серым пластырем.

«Она чувствовала себя столь преступною и виноватою, что ей оставалось только унижаться и просить прощения: а в жизни теперь, кроме его, у ней никого не было, так что она и к нему обращала свою мольбу о прощении. Она, глядя на него, физически чувствовала свое унижение и ничего больше не могла говорить…» — взялась за чтение Женя. Солоха села и тихие звуки туго натянутых струн переплелись вместе с строками.

«Он же чувствовал то, что должен чувствовать убийца, когда видит тело, лишенное им жизни. Это тело, лишенное им жизни, была их любовь, первый период их любви. Было что-то ужасное и отвратительное в воспоминаниях о том, за что было заплачено этою страшною ценой стыда. Стыд пред духовною наготою своей давил её и сообщался ему...»