Солнце укрылось за непроницаемым чёрным щитом. Наступил полумрак, как после заката. Кто молился – забыли слова молитвы, кто ещё стоял на ногах – свалились на колени в священном ужасе. Весь Монастырь накрыл сумрак, и только крест на Покровской Церкви у казначейства сиял в последних отблесках солнца, и только голос Сергея гремел над стенами:
– Доколе, Господи, будешь забывать меня вконец, доколе будешь скрывать лицо Твоё от меня? Доколе мне слагать советы в душе моей, скорбь в сердце моём денно и нощно? Доколе врагу моему возноситься надо мною? Призри, услышь меня, Господи, Боже мой! Просвети очи мои, да не усну я сном смертным; да не скажет враг мой: "я одолел его". Да не возрадуются гонители мои, если я поколе́блюсь. Я же уповаю на милость Твою; сердце моё возрадуется о спасении Твоём; воспою Господу, облагодетельствовавшему меня! Слава тебе, Господь-Бог мой! Аминь!
И небо над Монастырём прояснилось. К последним словам молитвы присоединился каждый на крепостных стенах. Настоятель трижды перекрасился и поднялся на ноги. Тут же локтя коснулся Егор и указал на равнину. От лагеря Небесной Дружины, будто лебедь по зелёному морю, плыла белая машина без верха. И всякий мог видеть, как блестит серебристый венец на челе прелестной, как жена вавилонская, Берегини.
Встреча
Не думала Ксения, что окажется в Монастыре вот так — без боя и крови. Кощей просил, требовал мира с Обителью, но зачем ей в союзниках равный по силе владыка? Она привела Дружину, если не штурмовать, то хотя бы плотно взять Обитель в осаду – до тех пор, пока христиане не начнут жрать конину. Теперь же её саму вместе со свитой и воеводами ввели по брусчатке в монастырскую трапезную.
Под сенью затмения вычурные обещания и речи поблекли, зато ценнее стали поступки, и Ксения поехала в Монастырь, поглядеть на указанное Кощеем страшилище. Но первым её встретил вовсе не Настоятель, а белоголовый подлец-казначей – тот самый, мешавший китежскому серебру и прельщавший торговцев Шести Городов монастырским алтыном. Ксения улыбнулась Егору, как улыбаются слугам, и оглядела Гостиничный Двор с широкими корпусами Странноприимного Дома. Изяслава от лица посольства с почтением передала, что Берегиня приехала с миром и желает говорить с Настоятелем.
Казначей сдержанно поклонился и повёл их по дворам и галереям Обители. Встречные ратники в светлых песчаных куртках при виде неё и китежского посольства дивились, пятились в сторону и с замиранием таращились, пусть недавно целились в них из любого, попавшего в руки оружия. Но после затмения сам воздух как будто бы переменился. Ксения немедля выставила условие: ни одного Волкодава поблизости видеть она не желает. Егор обещал твёрдо и честно, без всякой насмешки, что ни одного из предателей она вблизи не заметит.
Дочь Богов, триславная владычица Китежа и защитница Поднебесья, верховная чаровница Макоши, озёрная целительница и хранительница Родового Искона вступила в монастырскую трапезную при тёплой церкви. Белёный зал казался светлее при лившемся из высоких арочных окон сиянии, над головой вздымались пологие своды, сходившиеся у каменных столбов со спиральным узором по центру палат, из-за чего своды как бы нависали шатром над застланными белоснежными скатертями столами, выстроенными в линию в сердце палат и вдоль стен. На столах заждались румяные пшеничные караваи и питьё в расписанных ягодами и цветами кувшинах. Посуда и деревянная, и керамическая: подносы, миски, ковши – всё, что, видимо, изготавливали в мастерских при Обители. На столах в сердце трапезной расставлена только фарфоровая посуда из Тёплого Лета с золочёной каймой. Монастырские чины рассаживались за центральными столами по правую и левую руку от Настоятеля – умудрённые годами советники, тысяцкие христианского войска, эконом, ключник и главный врач лазарета – все на своей половине. Егор предложил Ксении кресло с высокой спинкой на другом конце стола, ближе к выходу, сам же ушёл и сел возле Сергея. Простора на длинных скамьях хватило и для христиан, и для многобожцев.
Даже сидя Настоятель был выше любого в трапезной. Ксения немедля подумала, что при людях им рядом лучше не становиться. Точно также, как она была бела и красива, так и Настоятель был тёмен и бородат. Любой бы узнал в нём крещёного Волка по вглядчивым глазам цвета льда и трём светлым шрамам на бородатой щеке.
– Эдакий оковалок в лёгкую мог жену до смерти заездить, – шепнула Ксения с улыбкой Изяславе по левую руку, а Бериславу по правую руку сказала. – Подивись, воевода, кто твоих ясаков из крещёных земель повышвыривал.
Берислав и сам не из мелких, но на Сергея уставился хмуро, как на медведя. Через церковный вход, как струя дыма, вошли седобородый старик в чёрной рясе и двое дьяконов. Христиане поднялись, свита Ксении оглянулась, но она при виде архиерея не встала и всебожцы остались сидеть. Архиерей благословил стол наперстным крестом и начал читать молитву: "Христе Боже, благослови брашно и питие рабом своим ныне, и присно, и во веки веком…". Как отзвучало "Аминь", христиане вернулись на лавки. Архиерей поглядел на чтеца: обычно за трапезой читались житий святых или труды праведников, чтобы трапезничающие внимали благим писаниям с упоением бо́льшим, нежели вкушали пищу с питьём, дабы в трапезе виднелся ум, не озабоченный телесным чревоугодием. Но Настоятель указал архиерею, что на этот раз читать житии не уместно.