— Воисвет, — наконец сказала она. — Я выстрелила в человека. Не убила, но ранила. Причинила вред.
Василий на ходу хмыкнул. Муса поглядел строго. Воисвет немного подумал и неторопливо сказал:
— Он сам себя ранил, когда Совесть попрал. Примиряясь с пороками, нарушая Лад в Сердце, мы вонзаем в себя самый острый клинок. От мук Совести не умираешь, но покрываешься шрамами. А когда шрамов чересчур много — сама Совесть грубеет и ничего больше не чувствует.
— Нет, он чувствовал. У него был… Огонёк, который вёл его к доброте, — вслух думала Женя. — Только вот ради добра Шугай приносил других в жертву. Он спрятал свой маленький огонёк и за него был готов рвать зубами. И от этого сам же его испугал. Получается ли, что хрупкое добро из порочных людей зла не вытравит — слишком много густой, липкой тьмы? Получается ли, что иногда добро обязано быть жестким, должно обжигать? Ведь вся доброта — это запрет не творить злое, а запреты болезненны для самолюбия. Что хорошо для тела, то плохо для души, а что плохо для тела, то хорошо для души. Я хотела, чтобы он почувствовать боль. Чтобы понял, какого это — причинять боль другим. Да вот только правильно ли? Я ведь вовсе не рука Бога. Да и Господу обещала другое.
— Ты не рука, — вдруг твёрдо сказал эфенди. — Ты — остережение Бога. Аллах хотел через тебя образумить нечистого. Всевышний дал безумцу пророчицу, а он не понял. Аллах вложил в уши разбойника свою волю, а он не услышал. Тогда Аллах дал ему боль — пусть одумается! А он сбежал, как побитый пёс. Воистину, Аллах ни в чем не бывает несправедлив к людям, но люди сами бывают несправедливы к себе.
— Бог вкладывает не оружие в руки, а выбор. Я могла не выстрелить и положиться на провидение. Теперь же думаю, что не хотела добра, а… попросту испугалась за свою жизнь.
— Не так сильно «испугалась», чтобы башку ему продырявить, — буркнул Василий. — А если по мне стрелять будут, ты меня не прикроешь? На дороге Бог, прищурившись, через чужой прицел, смотрит. Сначала стреляй, а потом разбирайся, кому делать добро, кому нет. Лежала бы ты сейчас мёртвая в той больнице и никуда не доехала.
— Разве мы не доехали? — вскинул голову Воисвет.
— Потому и доехали, — кивнул Муса.
— Из-за всех нас доехали, — оглядела Женя попутчиков. — Не будь Ной праведником, Бог не спас бы его вместе с семьёй. Я привезу топливо для Ковчега, но если в пути совершу тьму грехов, нарушая обеты, то нас Господь не помилует даже с топливом. Нужно не просто выполнить своё послушание, а выполнить его правильно.
— Ной звал людей на ковчег, а пришли одни скоты. Помни об этом, — зашагал быстрее Василий и обогнал её.
Водители с радостью и облегчением встретили спасённую Женю. Волкодавов и дружинников не было почти сутки. Конвой пережил беспокойную ночь на дороге, после того как один из бойцов привёл Цветка. Зефир тоже вернулся. Испуганный взрывом конь долго скакал по дороге и зарослям, пока страх не подтолкнул его назад к людям.
Конвой готовился отправляться. Солоха согнулась возле машины и пыталась стянуть рюкзак. Жир скакал вокруг и мешал. Солоха морщилась, отгоняла пса матерной бранью и зажимала ребро. Воисвет подошёл, успокоил собаку и тихо переговорил с ней. Солоха, ничуть не стесняясь, скинула куртку и задрала свитер под самое горло. Волхв ощупал под грудью крупный синяк на рёбрах.
— Ай, мля! — скривилась Солоха под пальцами Воисвета.
— Переломов нет, но рёбра отшиблены. Ладить надо.
Волхв попросил Ждана принести ему из машины аптечку. Скоро на теле Солохи затянулся эластичный бандаж, и она довольно оделась.
— Солоха, подойди, пожалуйста, сюда! — позвала Женя от капота Архангела. Переваливаясь в старых кроссовках, та нехотя поплелась к ней. На капоте были разложены фотографии и карта.
— Ты жила в Городе. Знаешь, что это?
Василий, услышав их, тоже оставил сборы и подошёл ближе.
— Взлётка, кажись… — поскребла подбородок Солоха.
— Верно, аэродром. А чуть в стороне — топливохранилище. Вот эти баки разрушены, вот эти целые. Отсюда берут горючее в городе?
— Да хер его знает. Шугай на Кольцо за топляком чесал… — Солоха подержала в руках фотографии, но серые пятна с белыми кругами ей ничего не сказали.
— Там кто-то есть?
— Не-а, — помотала она головой. — Крышака у Кольцевых Динка спалила.
Василий немедля спросил:
— Какая Динка?
— Маруха бандитская. Крышаков жарила… С её мазы Колечко щас пустое стоит. Взлётку загоны и ломти, даж кутышня деребанят. Шугай хотел на зиму топляка там накранчить. Меня подрубал. Вместе, мол, больше вытянем.