— Спи. Спи!
Тринадцать Чёрных Волков — не дар судьбы, а проклятье. Рядом с Яром было одиннадцать. Одного он убил. Чёрная Стая примкнула к нему в Явьем мире. Он не видел старика в темноте!
Глаза ведуньи закатились. Старуха перестала хрипеть, руки опали.
«Тринадцатого нет…» — шептала Дарья и, как не своя, давила на горло: «Отправляйся к Темноотче без страха. Ты уже спасена. Я очистила тебя от судилища».
Синие глаза старухи остекленели, морщинистое лицо онемело, но ещё с минуту Дарья душила её. Руки едва отлепились от чужой дряблой шеи. Повернув ладони к лицу, она воззрилась на них, как не на свои. Она… отняла жизнь человека? Нет, помогла раненой, кто умирал в муках. Если бы она не сделала то, что свершила — после смерти на ведьму обрушились бы муки гораздо более страшнее.
Дарья согнулась над трупом. Спину жгло, крест сочился слезами из крови и гноя. Ей больно.
— Издохла? — окликнул голос над головой.
Дарья вздрогнула, Гнилушка взвизгнул и бросился наутёк. Заговорённая винтовка целилась в труп старухи. Яр чутко вслушивался в темноту. Болото в подвале затихло. Вместе с тенями растаяла и угроза.
— Ведунью сгубила? — с мрачным видом оценил Яр.
Навь чтила могущественных матерей племени. И та, кто могла убивать ведуний, — самая опасная из Зрящих Кошт. Воспалённой спиной Дарья почувствовала нацеленную винтовку.
— Честная схватка, — вытащила она ножницы и принялась обрезать волосы и ногти старухи.
Охотник мог понять лишь борьбу. И Яр правда убрал Пера, обошёл тело и присел рядом на корточки. Ледяные глаза горели в сумраке голубым светом. В ответ Дарья подняла зелёные огоньки взгляда.
— Сильна ведуний губити?
О, нужно быть осторожнее с ответом. Мать вожака — была из ведуний. Вредила её семье, и саму Дарью прокляла тяжкой болезнью. Но за правдивый ответ Яр мог убить. А за кривду — тем более.
— Да, я могу убивать ведуний, — натянула платье Дашутка. — Есть во мне сила. В твоей стае почуяла.
Яр с одобрением кивнул.
— Егда ты сама ведунья, при Навьих Рёбрах.
Тотчас Дарья взошла на вершину всей Чёрной Стаи. Из простой крестианки она стала почти ровней самому вожаку. Яр ценил силу. Но этого мало.
Он встал и хотел выйти из логова.
— А Тень твоя тогда кто? — окликнула Дарья.
Он задержался у выхода.
— Сколько при роде, а от чумы не подохла. Чернушки мрут в подземельях, а Тень твоя всё живёт.
Такая ерунда Яра не волновала. Он почти перешагнул через порог, но услышал:
— А может, всё мать твоя виновата?
Яр немедля вернулся. Дарья выпрямилась перед ним — если сейчас не сказать, то и после случая не представится.
— Зельями, кровью превратила твою Тень — не в подземницу, а в урода. Брала кровь от неё и тебе в еду добавляла. Брала кровь от тебя и ей в еду подливала. Сильный Волк на калек не посмотрит. А ты ослаб. Так ослаб, что за дело наказать свою Тень не можешь!
Яр схватил Дарью за платье и лязгнул зубами перед лицом.
— Пасть затарь!
Но она не лгала, а только пересказывала то, что увидела в воспоминаниях Сирин:
— В крови твоей Тени яд, и сердце позеленело от лесных соков. Кто отравил? Откуда простая надземница может проклятия Навьи снимать?
Дарья нагнулась поближе и прошептала на ухо Яру:
— Почему Тень Дух усмиряет, когда в тебе бесится Зверь? Рядом с нею ты глохнешь. Ошейник, Палач, на тебе и оковы.
Яр оттолкнул её, и голос Егармы заскрипел в его памяти: «Вижу… вижу незримую цепь на тебе – цепь гораздо горше, длиннее и тяжелее моей. Рвать, резать оковы, дать Волку свободу!..»
— Свободу?.. — прохрипел Пастырь, не своим голосом. — Я и так волен!
— Не будет никакой воли, пока Тень с тобой. Делай, что хочешь, а она Дух заглушит.
Яр взбесился, закинул Пера на плечо и потряс кулаками. Дарье бы поостеречься — как долго она пряталась на краю его стаи, но теперь поставила всё на кон.
— Кто привязал к тебе ворожею? Да будь у неё голос, заморочила бы тебя без остатка! Жестоко-жестоко, Палач, жестоко защёлкнуть ошейник на горле своего сына!
Яр толкнул Дарью в грудь. Та запнулась о мёртвое тело и упала на засоренный пол. Она скорчилась на полу, ожидая удара. Но Яр только шумно сопел. Тогда она приподняла голову.
— Ты стал ножом в руках Белой Волчицы. И нет в мире ведуньи, кто разожмёт её руку. Есть только та, кто подскажет тебе, как освободиться. И я говорю: пусть цепь упадёт по любви, ибо выкована любовью. Пусть сила восстанет на силу, и рука матери на ошейнике ослабеет. Никто не даст тебе воли, Палач, кроме растерзанной в клочья любви!
— Да ще ты брешешь! — ощерился Пастырь. — Не може та, кто любе мене на поклёп наследка сковати! Я — сын Белой Волчицы, я сын Чёрного Зверя! Я стану вождём над всем Навьим родом! Я пожру солнце — для сего, для себя, для неё! На кой мати спутати мя, на кой оковати?!