— На кой?.. — тяжело встала Дарья. Чёрные волосы свисли ей на лицо, а речь, как шипящие масло, растеклась по злобе Яра. — Скажи-ка, Палач: «Смерть — это когда ты умираешь для мира, или мир для тебя?»
— Смерть — есмь смерть!
— Зачем тогда остальные живут? — Дарья уставилась в потолок, будто видела каждую душу. — Бьются, задыхаются, силятся, а всё никак не подохнут. А надо бы, надо... Лучше сдохнуть, чем в петле придышаться. За кем мне ещё идти, Палач, если ты казнишь солнце? Солнце — добрый бог для живых: для людей и для Нави. На него молятся, а Он нас за малым не греет. Погасишь солнце, и что будешь делать в мире без бога, Палач?
— Сам править станути! — рявкнул Пастырь.
— Власти хочешь? — улыбнулась Дашутка.
Яр хотел крикнуть: «Тако!», но усомнился и не прокричал.
— Власть средь лгунов? Заботиться о лжецах, кто держит тебя за ошейник? Немного вытравят цепь, чтобы до солнца допрыгнуть, и тут же — назад, чтобы всё не сожрал.
Яр вспомнил обещания матери возле костра. Он совсем не хотел быть вождём. С ним бежали, потому что хотели бежать! Для матери он мечтал быть великим, единственным — намного больше, чем сыном.
— Власть — сие свобода… — обронил он.
— Свобода — это когда не больно, — обняла себя за плечи Дашутка. — Мне больно от страха, сомнений, когда жду спасения, а оно не приходит; мстить — тоже больно, и ненавидеть. Значит, главная боль — это память. Наша боль — это цепи. Всё, что нас подчиняет, должно быть нами возненавидено. У свободы нет завтра и нет вчера. Свобода ничего не загадывает и ни о чём не жалеет. Что будет с тобой — решать лишь тебе. Делай то, что захочешь, а не то, что повелено. И кто наши самые крепкие цепи? Кто сильнее других нас терзают и тянут? Любимые наши — те, о ком помним.
— Мене больнее всего от кривды… — на миг потупился Яр.
— Тогда зачем веришь матери?
Он немедля схватил Дарью за шиворот, поволок и притиснул к стене:
— Мати мене не сковала! Ще скалишься на неё, змеюка!
— Кто любит мать свою и отца, тот сильнее всех скован! Хочешь знать, как на тебя надели ошейник? Спроси у Волчицы, от кого она родила тебя погасить солнце!
Яр крикнул и ударил кулаком по стене рядом с ухом.
«Проклят, кто ляжет с сестрою своею, с дочерью отца своего, или дочерью матери своей!» — не ради пророчества, ради власти! — горячо зашипела она.
— Сгублю!.. — выцедил Яр, нависая над ней злобной тенью. Дарья внезапно прижалась к нему и крепко поцеловала. Волна жуткого омерзения подкатила к горлу Навьего Пастыря, будто Яр целовался с заразной. Он отшатнулся.
— Не можешь со мной? И с Женей не смог? Сам знаешь, чья кровь.
— Брешешь! — заорал Пастырь. — Сие порча твоя!
— Порчу дружки твои не заметили, а вожак сдался? Крови не веришь, тогда у Волчицы узнай, кто здесь лжёт.
Яр едва не убил её. Он не верил слухам и клевете — одной матери верил. Но семена кривды давно зрели в нём и без всяких наветов, и наговоры вещуньи дали крепкие всходы.
Яр тяжело задышал, стискивая Дарью за платье — ведь ни единого слова не лжёт!
— Какое Волку дело до власти? Долге Зимы — твой Дух. Закончи, что начал, Палач, не отступайся, не дай обольстить себя, добей лживый мир. Волк очищает от больных и от слабых. Зло никого не щадит: я видела пытки, убийства, безумие. И хорошо, так и надо: время смерти настало, лживая жизнь отмирает. Зачем? Чтобы дать место новой, без цепей и без памяти. Дай миру Волка, пожри солнце, очистись, и мир весь очисть. Не будь вождём связанных. Роди новый, девственный мир без серой копоти старого.
Яр показал зубы и захрипел чужим голосом:
— Пожру тобя!.. Пожру братьев, сестрим, пожру мать и отца, и друзей, и врагов, кости Праведных и Неправедных Предков! Я света конец, я погибель Богов! Явий мир жертвой мне брошен!
Зубы Чёрного Зверя сомкнутся на Хорсе. Род надолго уснёт в объятиях Мора. «Он любит сильных и губит слабых», — видела Дарья в своём Палаче Чернобожьего пса: «Он рушит цепи и превозносит свободных. Он помогает жестоким и смеётся над жадными».
— Люди думаю: «Навь одинакова». А я жила с вами в стае, пробовала вашу кровь, ногти, волосы, семя — у охотников разный вкус. Вы разные, и лишних отвергнем. У праведных — семьи отнимем и память сотрём.
— За сим я бегу? — с хрипом уставился Яр исподлобья.
Прежде, чем Дарья опомнилась, он вдавил кулак ей под живот, так что судорога наслаждения прокатилась по телу.
— За своей памятью. Сестрима твоя с моими глазами и чужою душою ристает. Мне крест от неё солнце застит, — просипел он в зелёные глаза Дарьи.