— Сблатовался ты с ней, — хмыкнул Клок, оглянувшись. — Только я не на голяк тебе тему толкаю...
Он наклонился и зашептал ему на ухо.
— Нахер вам христиане с муслимками? Или вы душа в душу по одной мазе ходите? Не-е, коль есть два загона — в дружбаны не зачешутся, а зарамсятся скорее. Нахер вам злая баба? Чё, своего мужика из блатных не поставите? Сколько Ксюха крышует вас? Год, два... четыре, можт? Сколько накосорезила, сколько прижала блатного народа? Не пора ли маруху подрезать?
Воисвет с непониманием поглядел на него, а Клок скалился:
— Конвой — дело такое, — потёр шею он. — Взял горелку один, а привёз-то другой. Христианочку жалко — красивая. А как подумаешь — да и хер с ней. Ты вкуривай-вкуривай тему... — он опять наклонился, вперив мелкие глазки прямо в лицо Воисвета. — Пусть блатные ваши Ксюху за храпок возьмут. Кто там у вас на интересе — бояре, пристяжные, князья? Живой мне злыдню на балку подкините, а я вам топляк хоть до конца света забью — не монастырским, не горганским, а вам одним, с балочки! Всем левым — по пасти. Поднимется Поднебесье ваше, как центровая бригада.
— Чего ты сам не приедешь и не поквитаешься? — спросил Воисвет. — У нас принято: если между двумя родами размолвки, старейшины собираются и мирят рассорившихся. Вот и ты род свой возьми, приди к Ксении, скажи перед Верховодой, за что разозлился. Примиритесь, а речи твои про топливо ей понравятся.
— Не, ну ты в натуре меня за лоха держишь! — рассмеялся Клок. — На чужую землю киданул мне кнута? Не, не вытянешь. Пусть китежские сами шуршат. Не верю, что нет серьёзной братвы, кто на маруху у вас зуб не точит. Ты прикинь, как вам без Ксюхи сладко жить будет! Одно Поднебесье на козырях зафартует — вы ж всех подожмёте! Одна маресса — по цене топлива перед Мором! Только дайте мне гниду живой...
Кожа под шубой задёргалась, правую щёку свело жестокой судорогой. Воисвет отвёл глаза. Ни одно из слов он не отверг, не возмутился, не вспыхнул — а разложил в уме и решал.
— Велено нам по законам Сварожьим: «Пекись о благе своего Рода так, как радел бы о своём благе». Посему следует, что ни христианам, ни степнякам горючее отдавать нельзя — Поднебесью оно нужнее.
— Верняк, — обрадовался Клок и закивал. — Всё по Праву, чего тут!
— А ещё заповедовано: «Не меряй любовь к своему Роду нелюбовью к иным Родам; и живи так, чтобы слава твоя обращалась во славу твоего Рода». А какая же это слава, если друзей и правительницу предать? — Воисвет улыбнулся в глаза бандита. — Мы с Женей и Мусой сюда вместе приехали. Многое повидали. Запамятовали люди о Золотом Веке, железу и вечному разрушению подчинились, а всё-таки есть в них добро — не одна маята мирская и гибель, коими ты, как упырь, наслаждаешься. Не искушай волхва марью. Волхв силами Живы питаем — Живу и славит, ей и приставлен Правду блюсти меж сородичами и наставлять их по Совести. Я друзей не предам, ибо все миры связаны Покутными Нитями, а тако же соединены Велесовыми Путями. Сотворишь в Яви зло — в Нави и Прави сие отзовётся, одно предательство тремя злодействами вызреет. А когда нет любви и лада между сородичами, тогда и Благодать Любви Родовой затмевается тенью, хотя к каждому из нас обращена, яко Солнце светит всем равно, по милости Даждьбожьей. Да не все зрят его.
Клок ничего не понял. Но отказ в его словах уловил.
— Ой зря ты отмазался, — помотал он башкой, тяжело опираясь на стул. — Походу, не догоняешь: кисонька христианская вам Мор посулила. Мне чё: сжёг кропаль топляка — и Мор пересидел. А вот Поднебесье загнётся...
Он наклонился к волхву, так что Воисвет ощутил горелый запах от его шубы. В рыжей щетине залегла копоть.
— Все загнутся, а у кого топливо — тому жизни. Одно Поднебесье на весь Край. Вы мне Ксюху — а я вам путёвочку в Долгое Лето. Ну как, сторговались?
— И кем войдёшь в Долгое Лето? — не сдвинулся Воисвет. — Можно как славный потомок Даждьбогов — с мудростью в Сердце, а можно как зверюга лесная — с алчбою в глазах. Никто за тебя выбрать не волен, даже Боги Родные. Не отдам тебе ни друзей, ни Берегиню свою, хоть за последнее топливо в Яви.
Клок шмыгнул носом и отошёл. Заложив руки в карманы лохматой шубы и с хрипотцой напевая, он вернулся к столу.
— Не, ну красиво намазываешь — базара нет! — взял он узорный кинжал Мусы, изогнутый на конце. — Жизнь она, падла, как узкая тропочка: к чужим — волком, с братвой — до гроба. Вот прикинул бы ты о корешах, как они петь со мной будут, если Ксюху мне не подгоните. Жадный? В масть мне сказал — жадный я, Светка. А жадный Клок с добычей не фраернётся: конвой на колёсах, загон на весере.
Обожжённые пальцы ощупали лезвие.