Выбрать главу

В палатах повисло выжидающее молчание. Через толстые стены лишь доносилось, как где-то далеко ухает артиллерия. Ксения мягко взяла Егора за локоть и повернула лицом.

— Править будешь, Егор. Вместе союз крепкий наладим. Скажи, чего хочешь? Многое даётся друзьям... — рука её поднялась и ласково тронула Егора за ухом. Она и правда сияла, как утренняя молитва. Кольца приятно холодили кожу. Влажные губы блеснули. — Хочешь, серебра из запасов насыплю? У вас ведь нет ничего, ни монеты. Серебро христианам ой как пригодится. Душу за него продавать будете.

«Беги!» — окликнул в памяти голос Риты, и колдовство ослабело. Последний дар, настоящий и честный, дар бега от горя с бедой.

«Беги!» — притяжение малахитовых глаз не исчезло, но вместо лица Берегини Егор видел молодую охотницу. Муть в голове охладила та самая летняя ночь и погоня — без чар, кандалов, наваждения. Погоня за бликом луны.

Кожа Ксении больше для него не светилась. И он смог разглядеть, как много холода в её глазах и презрения в ласках.

— За серебро ты меня не подкупишь… — отвёл тонкую руку Егор, — я тебе не Иуда. Непокорным быть — грех не лучше, чем волшебство. Отцу же противиться — то же самое, что идолам поклоняться.

Было в людях редкое дарование, когда уговоры и чары не действовали, будто якорь, мешавший страстям владеть разумом.

— Мало подумал, — глаза Ксении стали нелюбящим, а ухмылка — насмешливой. — Сотой доли не знаешь, какой ад воцарится. Петля уж вокруг затянулась. Никто не поможет вам, Монастырю, — до куполовых крестов запылаете.

Она отступила, продолжая смаковать ядовитые обещания христианам:

— Зараза чернушечья — страшная: долго спит, да за год сжигает. И лекарства нет ни у кого, кроме… — Ксения повернулась на каблуках, малахитовый взгляд опять впился в Егора. — Жалко молодым помирать. Ты меня Змеёй называешь, мою руку отталкиваешь, а я тебе годы жизни могу уберечь. Не согласишься — в земле закопают. Нави ничего не достанется. Видят Боги, по добру предлагаю, ведь биться хотела. Спасают вас, дурни крещёные, а вы артачитесь. С честью своей и подохните.

— Не все честь продадут, как Фотиния, — сразу понял Егор, чей язык растрепал о больных в лазарете. — Полюбовница донесла, где у нас кто и как? Мерзость это, что делаешь…

Ксения заливисто рассмеялась. Но ответила вдруг шершавым, как городской бетон, голосом:

— Ты ещё за коблух мне предъяви, чушок настоятельский.

Колты на серебряном венце зазвенели, когда она повернулась и зашагала к выходу. Два человека, кто мог воевать за неё — пусть до глубины души ей противных, — не взяли ни ключей от спасения, ни мёртвой воды.

— Будь ты хоть вся из серебра, а как была идолищем, так и помрёшь чудищем! — крикнул ей в спину Егор.

Ксения оглянулась. Гневный взор стал острым и едким, как отравленная игла. И этой иголкой она на прощание кольнула Егора и порывисто вышла прочь. Перуновы Ратаи едва поспевали за хозяйкой поступью.

Егор вновь надсадно закашлял в опустевших покоях Монастыря.

Кресты и чудовища

Крест не носят — его несут. Каждому Бог рассудил испытания по силам, и только Богу решать, справишься ты или нет. Испытание своё Женя приняла в сожжённом Таёмном, когда вышла из дверей сгоревшей церкви. Нет, затмение — знак не для неё одной, а для всех в Крае. Каждый пройдёт своё испытание перед Мором, успеет понять, в чём он прав, а в чём ещё может исправиться. Для души ведомо три лекарства — исповедь, изменение и причастие. Исповедь Женя прошла, а вот измениться…

Если в конвое она тяжко не согрешила, то ей хватит и одного греха: её бочки взорвали подземные норы. Жени не было рядом — она не видела пламени, дыма, засыпанных в норах подземников, — но знала, что отняла сотни, может быть, тысячи жизней: ужасная и примитивная бомба — её повторят во всём Крае и используют против Нави опять. Оттого тень легла на конвой, и вся дорога конвоя — не простая поездка за топливом. Для неё, да и не только для неё, конвой — искупление перед Мором.

В маленькой комнате с железной дверью и зарешёченным окном, где из мебели сохранилась только настенная вешалка да два стула, Женя сидела спиной к окну. Пристяжные ушли. Дверь закрылась. Должно быть, в камере до неё много кого содержали — из своих и чужих, кого наказывал Клок.