Выбрать главу

Женя молилась за людей в караване и за души бандитов. Наверняка кто-то погиб. Пальцы разогнули крестик. Молитва тихо струилась, а за спиной — сипело дыхание и сиял белый свет, шуршали тяжёлые крылья.

— Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему: яко Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих...

На этот раз Зверь не ушёл. Громадная морда нависла над правым плечом.

«Возьми крест, за мной и иди…»

— Господи, не отступи от мене. Востани, Господи, и вонми суду моему, Боже мой и Господи мой, на прю мою. Суди ми, Господи, по правде Твоей…

«Не отвержи лепту вдовицы…» — дыхание Зверя взбивало светлые волосы на виске Жени.

— Внегда приближатися на мя злобующим, еже снести плоти моя, оскорбляющым мя, и врази мои — тии изнемогоша и падоша…

«Пади и воскресни…»

— Едино просих от Господа, то взыщу: еже жити ми в дому Господни вся дни живота моего, зрети ми красоту Господню и посещати храм святый Его…

«Узри…»

Женя ощущала тепло волчьего тела, касания шерсти, запах от шкуры, хотя оглянуться не осмеливалась. Отринуть и не быть с ним? — так советовал ей Муса. Отказывался отец — но Зверь никуда не ушёл, и спустя восемнадцать Зим вырвался на свободу. Принять Зверя как часть дикой души? — так подсказывал Воисвет. Но для зла не должно остаться ни трещины, ни зазора, чтобы не отравлять душу. Тихое и сытое зло внутри — ничем не лучше гневливого и голодного, а, наверное, даже опаснее. Легко ошибиться, стать такой же кликушей, как Дарья, проиграть Волчьему Духу. Зверь соблазняет — он же стражник порока, он же палач и казнит за нарушенные обеты. Есть ли в мире другое лекарство от Зверя, кроме молитвы?..

Есть, должно быть! Пока не отыщется — вера твой свет. И она путь укажет. От веры взрастают знания — так считал волхв. А до того — надо не утратить себя и не сбиться с пути, как подсказывал эфенди. Женя вспомнила Навьего Пастыря в Монастыре и как отец убивал его; вспомнила, как сама жаждала мести за украденную Дашутку; вспомнила, как рвала цепь в плену у Шугая. Дело не только в наследстве. Женя потрогала живот. Почему всякий раз, когда Зверь пробуждается, внутри горит рядом с желудком, а как сдержишься — тугой снежный ком? Откуда эти галлюцинации? Почему раньше во время молитвы Зверь исчезал, а теперь подбирается к ней? Ответа нет, но при помыслах о лекарстве дыхание за плечом стихло, крылья перестали шуметь, а сияние погасло.

Дверь камеры с щелчком отворилась. Но вместо пристяжных к Жене проскользнула Солоха. Выход тут же закрылся. Женя вначале обрадовалась, но вспомнила о предательстве и притихла. Солоха, в застиранном свитере, навалилась на стену, сжала руки подмышками и шумно шмыгнула носом. Она смотрела, будто не зная, с какого боку начать.

— Последние сиги скинула, — цыкнула она через губу, будто Женя этих драгоценных сигарет недостойна. — Ну чё, прынцесса, не с той повязалась? Жизнь, сука, сложная, но и я, мать его, не простая. Клок хоть голожопый, но всё же — крышак. На Колечке баруха одна зачухонская чалилась, а я её, слышь, подрезала. Клоку про хабар из больницы и про Шугая наплела, влёт с крышаком сблатовалась: старую Цацу — под срез, а меня — на тузы. Мозга у него… хитрый он, что голодный крысюк.

Улыбка Солохи исчезла. Должно быть, она надеялась, что Женя расплачется, или, может быть, разозлится. Но она смотрела на лычку с противной до тошноты жалостью — словно не Солоха заявилась к ней в камеру, а наоборот. В голой комнате с парой стульев они пытались завести разговор, как когда-то разговаривали в больничной Зимовке.

— Ну а ты чё, топляк себе накранчила? К монастырским поедешь, к отцу, греть Ковчег. А я здесь буду, с Клоком. Обе мы, получается, в доле.

— Хорошо, что вы со мной не поехали.

Солоха выпрямилась и стала серьёзнее.

— Кто не готов — не исправится. Не хочу вас прельщать Монастырём. Не хочу, чтобы вы разозлились. На мне тень лежит. И так за людей страшно, кто в конвое с моими грехами. Вы ближе к этому миру, выживите без меня. Лучше вас отпустить — как подруга ваша, Дина, в Городе поступила; наверное, как и я, поняла: не можете вы… не готовы для себя измениться. Вам так жить легче.

— Звезданёшь Клоку про Динку — я тебе весь еблет расхерачу.

Женя стиснула губы и уставилась на неё. Лычка прищурилась, как сквозь прицел винтовки. Глаза вместо блеска заволокло ненавистью. Женя случайно задела то прошлое, ради которого Солоха к ней и пришла, которого и боялась.

— Завались про неё на тузах. Усекла?

«Жила я там на хате с одной лярвой…», «…пацапались, малоха, вот я и свалила. Не по масти мне с ней проблемы ломать…», «…в городе Динке загонов с крышаками сдавала…», «Чётко вышка горела, да не всю шерсть пожгла. Надо было Динке твоей дверь пожёстче затарить...», «Крышака у Кольцевых Динка спалила…» — разом сошлось в голове, и Женя вспомнила шрамы у Клока.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍