— Ты левая на волне, в эту тему не суйся, — цедила Солоха. — Лапонькой будь, и я Клока так оближу — он твой караван с Кольца мигом выпулит. А нет — точись под срез, Птаха.
— Клок ведь может спросить, — от сердца Жени отхлынула кровь.
— Не, я чёт щас не вкурила. Ты за меня конвойных лопануть хочешь?!
Женя таращилась, подбородок задёргался, глаза наполнились слезами.
— Я не могу врать.
— Да ты чё, сука… — прошипела Солоха и подступила вплотную. Из рукава свитера выскользнуло что-то продолговатое. — Ты о жизни чё вообще знаешь? Да я с тринадцати Зим белой вороной мандохаюсь! При тебе кореша, пристяжные в жопу целуют: «Как бы чё не стряслось!», а мне — хер собачий! Не один тебя из говна вытащит — так другой. Крылья на хребтине не чешутся? Нимб не жмёт, Птаха? А мне всю жизнь по горбу, по горбу, по горбу! — злобно шлёпала она себя по затылку.
Женя закрыла наполненные слезами глаза. Лычка ещё больше взбесилась.
— Ну и чё ты скулишь, шваль залётная? И сдать охота, и очко сжалось? Ну, млять, реви! Вот она я, вот она! — растопырила руки Солоха с острым куском арматуры. — Чё бы мне на фарте монастырской краснучки не проскочить? Ещё раз в бору нарисуйся — ещё раз кину! Ты хоть раз сдавала вперёд, чтоб тебя не заложили? Ты на вышке Пташек светила, чтобы их с сорок пятого — башкой вниз? Ты крышака своего подрезала, чтоб самой пырнуться под нового? Ты загону грязному хоть раз, чтобы от дубака кони не двинуть, за костёр и гнилой стопельник, на Валетах, с проглотом…
Женя поднялась, Солоха шарахнулась и выставила заточку. В заплаканном её лице было нечто такое, что Солоха видела только, когда любила. Встав на колени, Женя поклонилась ей в ноги.
— Ты чё? — опустила Солоха кусок арматуры. — Чё скрючилась? — присела она, схватила и начала дёргать.
— Жека, вставай, курва! Чё ты передо мной тут ломаешь?! Передо мной не смей тут ломать! Слышь, тварь! Никогда! — стукнула она сухим кулаком по спине и у самой вырвался всхлип. — Чё ты сделала? Это ведь всё из-за тебя, тварюга!.. — выла она в запертой комнате, стискивала и дёргала свитер Жени, и била её, пока не начала обнимать — будто себя, молодую, ещё не предавшую, кто ещё не стала Солохой, кто ещё верила и любила хоть кого-то по-настоящему.
За решёткой — солнечный день. Насколько он мог быть солнечным за серой хмарью. Свинцовое небо запечатало Зимы на одичавшей земле. Под хмарью клевещут, страдают и предают — но и любят, и выживают одной этой любовью, каждый по-своему, с частичкой света в душе.
Среди зверей и чудовищ пытаются выжить. Как люди.
Стукнул засов. Солоха отползла от Жени и по пути спрятала заточку в рукав. В комнату заглянул пристяжной. Женя на дрожащих ногах поднялась. Солоха яростно тёрла глаза и косилась на часового.
— Крышак кличет, погнали, — прогудел он.
Женя побрела к двери.
— Жека! — вскочила Солоха и сунула что-то в ладонь. — Шугай зубы рвал, я держала.
Пристяжной тут же проверил руку. В ладони у Жени был медный пятак. На монете едва виднелись колосья — настолько старые деньги, что ещё задолго до Обледенения растеряли всю ценность.
Пристяжной повёл Женю мимо запертых комнат, где сидели Воисвет и эфенди. Сколько ни прислушивайся — не различишь из камер ни звука. Дверь отворили только в подсобку Клока. Крышак возился с пластиковым кругляшом у стола, но, увидев её, отложил прочь. А заметив припухшие глаза Жени, беспокойно засуетился.
— Киса, ну-ка, ну-ка, чё случилось? На больняк надавил кто? — подошёл и ласково приобнял Клок. Брезгливым взмахом руки он прогнал пристяжного и усадил её на металлический стул. — Какая падла набычила? Ты тока шепни — я ему кадык вырву!
Он так и кружил вокруг, приговаривая: слабенькая христианочка, страшно ей в камере. Можно и разреветься. Чего такого? Зато сторгуются быстрее.
— Спаси вас Бог.
— Нормас, здоровая! — шире заулыбался крышак, изучая её тёмными глазками. Обожжённые пальцы откинули прядку светлых волос, размазали след по щеке от слезинки.
— Я тебя чё опять кликнул… тут тема новая есть, — отошёл он обратно к столу. — Ты домой хошь, Кисонька?
— Меня там ждут.
— Я тебя отпущу. И корешей твоих, и масончиков — всех конвойных. И горелку дам монастырским. Но только вам, христианам. А горганцы с китежскими — в пролёте. Чёт они мне фуфла налепили. И шлёпнул бы их! — вскользь рассмеялся Клок, потирая ключицу. — Но ты ж братанов прикроешь, ага?