— Тебя как звать?
— Евгения.
— А ты, Евгения, откуда? — Клок подвалил, запустив руки в карманы лохматой шубы.
— Из Монастыря. Это дальше по трассе, на запа…
— А как ты сюда доехала, к Городам?
— В конвое. С товарищами.
— Зачем?
— За топливом, для Ковчега.
— А топливо чьё?
Женя подняла недоумённый взгляд. Клок смотрел весело, с лукавым прищуром.
— Топляк чей, Евгения?
— Ваш…
Клок ударил её по лицу. Женя слетела со стула.
— Жень, а ты чё упала? Ну-ка, вставай-вставай! Ты чё, мандохалась стока до нас и упала!
Клок подтянул Женю на стул. Она вытерла кровь из-под носа и затряслась.
— Папка твой — пахан монастырский?
Женя только кивнула растрепавшейся головой. Клок пинком ноги выбил из-под неё стул, так что она опять грохнулась на пол.
— Жень, ты чё мне каркасы ломаешь? Садись давай! Сиди ровно, не рыпай!
Он сам поставил стул ровно, схватил Женю за шиворот и посадил перед камерой.
— Берегиня в Монастыре, Жень?.. Скажи, чёт плохо слышу?!
Женя всхлипывала и ничего не могла сказать. Тогда Клок ударил её по затылку, так что она полетела головой вперёд. Камера затряслась.
— Жень, ты чё бухая? Ты моргалку мне не ломай. Жень, ты чё, пьяная? — подтащил её Клок за свитер и усадил ровно.
— Так чё там с Ксюхой? Она у бати твоего чалится? — нагнулся он, чтобы лучше расслышать. Разбитые губы невнятно лепетали. Клок прислушался, разявил пасть и едко передразнил:
«Господи-Господи, вольныя и невольныя!» Тебя, сука, спрашивают — Берегиня у вас?!
Женя больше ничего не отвечала. Тогда Клок ударил, так что она согнулась на стуле.
— Чё, Женя, где дружки твои? Где опричнички, где масочнчики? Нету?.. Чё ты фуфлом от меня отбрехаться хотела? — обходил он. Клыки Жени стиснулись, в животе полыхнуло, из горла вырвался вой с низким рыком. В голубых глазах загорелся животный огонь. Рука с неистовой силой сжала монету.
— Жень, ты чё злая? — нагнулся Клок. — У тебя чё тут — кулак? Драться будешь, Жень?
Он подставил лицо.
— Бей. Ну, херач! Щас бей, манда монастырская!
Он сам ударил её по голове, уронил со стула, но тут же вздёрнул обратно и с фальшивой ласковостью запричитал.
— Ладно-ладно тебе, чё скулишь? Я же добрый. Не буду больше, не буду…
Он откинул ей волосы и подставил под камеру. Рука скользнула между бёдер. Женя невольно дёрнулась.
— Жень, ты чё батоны стиснула? С чурканом и Светкой не погуляла чё-ли? Скажи, кто у папы умная доча? Скажи папику чё нить?.. Чё заглохла-то, Женька!
Клок распрямился и так ударил по стул ногой, что она отлетела к стене. Клок с остервенением, со всей накопленной злобой бил её снова и снова. Выпустив злость, он отступил и тяжело отдышался. Женя не шевелилась, одежда в крови, пыли и грязи. Волосы из пшеничной косы разметались и облепили лицо.
— Жень, как там у тебя на полу, нормас? — скинул Клок шубу. — Ты там живая? Не вижу чёт. Ну-ка, дай пощупаю. Шепни мне на ушко, что ты живая, Жень.
*************
Бетонные реки, развалины домов и дороги, что тянутся прямо над головой. Навь мчится по ржавым машинам. Крепкие лапы волков и быстрые ноги мальчишек подминают гнилое железо. Яр, Свирь и Вольга спешат на восток, куда ведёт запах. Вонь новогептила тянется над дорогой невидимым покрывалом. Машины конвоя проезжали совсем недавно — не больше двух-трёх часов назад. Погоня от самого Навьего леса, почти без сна и без отдыха, привела Яра к желанной добыче. Тело будто само по себе стремилось вперёд. Он не разглядывал трассу, как Свирь или Вольга, не пялился на щербатые дорожные знаки, не заглядывал внутрь салонов, не отрывал на ходу разноцветные стёклышки. Сам Волчий Дух бежал впереди. И больше никто не отставал.
Рядом неслись настоящие волки из плоти и крови. Иногда они вырывались вперёд и вынюхивали следы, иногда вбегали в придорожные заросли и с треском ветвей обнюхивали обочины. Чёрная шкура и огоньки серебряных глаз то и дело мелькали в развалинах. Местные крысы сотнями сыпали из окон и щелей в фундаментах. Только один волк, со всадницей на спине, не отдалялся от Яра. Дарья приглядывала за ним, и зелёные глаза её светились мистической силой.
Сам себя позабудешь: только ноги гудят по асфальту, да в груди саднит злое дыхание. Никто не жалуется, не просит привала — добыча рядом, и Навь её чует. Воля твердеет, заостряется, как жертвенный нож. Стая утолит жажду крови в конвое, когда настигнет так долго скрывающихся крестианцев.
Вдруг Баюн замедлился и настороженно вскинул уши. Дарья приподнялась и задрала голову. Оба — и волк, и вещунья — смотрели на серое небо с ярким солнечным бликом. Яр остановился у звериного бока. Тяжело дыша, к нему подбежали охотники. Сквозь сипы в груди и барабанный стук сердца стая расслышала грай.