Выбрать главу

— Да кто ты такой? — харкнул человек под ногами.

Яр не ответил. Больше влекло включённое на столе пластиковое устройство.

— Кто ты, пацанчик?.. Чудище новое городское? — болтал Шуба, приподнимаясь. Яр осторожно взял светящийся прибор, оглядел его и заметил мигающую пиктограмму. Нажав на неё, он уставился на дисплей. Через динамики в комнату вырвался звук падающего стула, а потом — грязная брань и пыхтение.

Человек засмеялся. Не думал он, что запись так скоро оценят.

— Ништяк поддули на лежене, а?

Смех оборвался: Шуба заметил, как стервенеет лицо Навьего Пастыря. Яр отложил камеру и вытащил нож.

— Да ты кто?.. — уставился Клок на лезвие с рунами. Яр не ответил.

— Чё творишь, зверюга?.. Грабли убрал! А-а, больна, сучара! Да ты кто?.. Кто ты ей?!

*************

Невозможно проснуться.

«Душе моя, восстани»

Темнота. Хрип дыхания и стук сердца в ушах.

Боль — даже во сне она терзает мелкими вспышками тело.

Нельзя спать, надо ехать! Конвой!

«Что спиши?..»

Нет ведь конвоя. Две цистерны взорвались.

Семён! Ждан! Муса, Воисвет!

Предали…

Василий и Волкодавы — предатели.

«и ты смутишься…»

Убийцы!

Чёрное Солнце. Мор настал.

«Конец приближается…»

В Монастыре нет топлива, никто не спасётся.

Отец! Муса, Воисвет! Егор! Кто-нибудь!

Рядом нет никого. Никого не осталось.

Со мной всегда умирают. За что?

Все согрешения — невольные. Единственный грех, Господи, — не по моей воле!

За что их?! Меня — пусть, но их-то за что?! Весь конвой, Господи, весь конвой…

Напрасно, напрасно!

Люди, истинно звери, Господи, нет им спасения. Мне спасения нет.

Где свет?

Я не вижу!

Господи, я не вижу! Не могу глаз открыть!

Это смерть?..

Нет-нет-нет! За что, Господи?

Не вижу Царствия Твоего!

Нет в пути искупления? Три обета дала — ни один не нарушила.

Или же… сон?

Это сон — кошмар мой. Всё сон, всё кошмар.

Весь конвой — лишь кошмар мой.

Через тьму идут к свету. А его нет.

«Восстань же»

— Вставай, Женька! Вставай! — чьи-то руки схватили за свитер и вздёрнули вверх.

Женя заорала от боли.

— Чё, больно, Жень? Совсем крючит, а? — причитал голос Солохи. — Вот бы моргалок тех, ага? Ни чё, мы ещё крутанёмся с тобой! Щас-щас, я тебя подтащу, а ты уж малёк потерпи.

Лычка закашлялась и, напрягая все силы, потащила её из ямы, куда Женю, видно, отбросило взрывом.

— Люда, я не вижу.

— Лицо у тебя чё-то… прям по шарам.

— Вспышка.

— Ага, херакнуло аж до неба!

Женя туго сглотнула: в горле стоял запах крови.

— Это я виновата, Люда. Я Навь привела.

— Кого? Да ё-ма-на, тех отбитых с псинами?

— Да. Они гнались. Я знала и ничего не…

— Хера ли ты на себя бурчалишь тогда? Щас, погодь, вытяну!

— Зачем, Люда? У меня больше нет… конвоя нет. Я тебя никуда не увезу.

— Да и хер с ним! — сорвалась лычка и перестала тащить. Она долго шуршала курткой и всхлипывала, а когда наконец смогла разговориться — призналась:

— Меня Нели зовут, Жень, по-настоящему-то… Ё-ма-на, я ведь не за твоим поганым конвоем — я за тобой, Жень, слышь?.. Щас-то мне ты хоть веришь?

Женя молчала. Солоха мелко её потрясла, боясь, что она уже не ответит.

— Я тебе всегда верила. — Просипела она. — Спаси тебя Господь, Нели.

— И тебя спасёт, я ж здесь. Щас подтянем, поднатужимся. А то горит близко, накроет нас. Щас, чутка потерпи!

Солоха опять подтянула. Ботинки Жени скребли по бетону. Рядом трещал огонь. Шуршала куртка. Лычка волокла её рывок за рывком, тяжко отдыхивалась, но не отцеплялась. И не было больше никого рядом — ни друзей, ни охранников. Только грешница.

Искупление — огонь за огонь, смерть за смерть. Солнце затмилось, и тень легла на конвой. Женя знала в Таёмном — она не вернётся. Но хотела поверить лишь, что вернёт остальных.

Солоха задышала чаще, надрывнее, лихорадочно начала подволакивать Женю вперёд.

— Нели, что там?

Солоха до того торопилась, что дыхание перехватило, и не ответила. Хлёсткий выстрел, как удар плётки. И шиворот отпустили.

— Нели!

Женя зашарила рукой и нащупала кровь на её куртке.

— Выродок там… — хрипнула лычка.

— Нели, не умирай! — завыла Женя, зажимая ей рану. — Неличка, только ты осталась!

— Я старая, можно… — просипела она. — Жаль только, ты не видишь щас, красивая я стала по-твоему… или нет. Помнишь, про лица? Красивее, мол, становишься, с добротой? Я, Женя, раньше очень красивой была.

— Красивее ещё не бывала! — вцепилась Женя в промокшую, липкую куртку.

— Хорошо… Ты уж прости…

— Бог простит. — Прижалась губами к её руке Женя.