Выбрать главу

— Я не пускала! Говорила ему, что нельзя, но это же…

Волк распахнул дверь в палату и увидел чернушек, сидящих по двое и трое, на койках. Посреди палаты на табуретке сидел архиерей в чёрной рясе. Сергей замер возле порога. До его появления архиерей разговаривал с тонкой девушкой, Снежкой, и держал её за руку; и разговор их, несмотря на запрет собираться, слушали все пациентки. Лицо у девочки блаженно светилось, будто бы от откровения, хотя сама она была из язычниц.

Сергей смотрел на их сжатые руки, и видел себя — до того, как он пал. Пал давно, а вовсе не пред толпой, когда сам хотел поступить так же; не когда мечтал огнём и мечом окрестить земли Края, не когда взорвал норы и молил о прощении в тёмных покоях, а когда перестал смотреть — вот так, как эта девчушка-язычница — доверять откровению и ладони священника; рухнул, когда за окном пошёл первый снег, и огонь чистой веры угас пыточными углями. И сейчас не Серко пришёл в лазарет, но Настоятель явился вскормленным яростью Зверем, несмотря на запреты и клятвы.

Подслеповатые глаза женщин перешли на него. Навьи пленницы и не знали, чего ждать от вооружённого человека. Одна Снежка не замечала Сергея. Юродивая вера светилась в её исхудалом, поблёкшем лице.

— Скорби учат нас молиться и чувствовать близость милости Божией. А потому — слава Богу за всё, — договорил архиерей, и Снежка за ним повторила: «Слава Богу за всё».

Архиерей встал, благословил каждую в палате и пошёл в двери. Сергей отступил, уступая дорогу.

— Нельзя заходить-то было! — крикнула медсестра за плечом Серафима. Но ни главный врач, ни сам Сергей архиерею не запретили.

— Предайте всё в руки Божьи и не беспокойтесь о будущем. Что будет полезно вам и спасительно — то Господь и пошлёт, — успокоил их он.

— К людям, пожалуйста, не ходите. У себя в келье останьтесь и ни с кем с глазу на глаз не разговаривайте, — попросил Сергей глухо. Архиерей, сам пребывая в давно невиданном свете, улыбнулся сквозь бороду.

— Слово праздное то, Сергий, которое учит добрым делам, а само их не делает, — с тем и пошёл к выходу из женского отделения.

Сергей крепко взял Егора за плечо и сказал в глаза:

— Охрану поставь у лазарета, чтобы никого не пускали. А сам, как только дела сдашь эконому, — под замок, в келью. И чтобы больше ничего от меня не скрывал.

*************

— Всё, брате, отстрадовался… — Родогор с тяжёлым стоном сполз у Олеси с плеча на ночную траву и прислонился к берёзе. Повязки задубели от крови, губы бормотали будто бы в полубреду. Невегласе, похоже, твёрдо решили преследовать Навь и поквитаться. Буривой часто оглядывался — то на Родогора с Олесей, то на заросли вокруг поляны, где они задержались. Каждый миг по ним могли выстрелить. Родогор переводил дух под лунным светом. Олеся стояла рядом, беспокойно вертя головой. Буривой пока-что не окликал их идти дальше.

— Всё, брате, всё… Зря тягали, лоуче бы кинули оседлышам на потребу.

Олеся раскрутила бутылку, протёрла лицо Родогора прохладной водой и дала отпить. Делала всё торопливо, без особенной жалости или злости. Родогор — не жилец. Лесная Хозяйка растерзала его, занесла в раны грязь, и теперь он погибнет.

— Ты, — указал Буривой карабином, — с ним останешься. Я путь дале проверю.

— Невегласе рядоум!

Буривой не ответил и пошёл к зарослям. Испепелив вожака взглядом, Олеся подхватила пустую винтовку, отошла от Родогора и уселась в тени, подальше от раненого. Если надземники подкрадутся, то в лунном свете, возле белой берёзы, сначала увидят его.

Оба молчали. Грудь Родогора тяжко вздымалась под расстёгнутой оленьей курткой. Олеся тревожно вслушивалась в тишину и вглядывалась в серые дебри вокруг поляны.

— Долго нет… — просипел горячечный Родогор. — Невегласе-то рядоум уж, чуешь?.. Не Навь, а по крови идут. Я им живицы до нас многу оставе. Здесьм и накроют.

Олеся буравила Родогора глазами. Луна полуночной красавицей обрядилась в воротник мягких перистых облаков.

— Я видал, Олеська, егда Деян предал, — повернул потное, серое в лунном свете лицо Родогор. — Младый переярок бысть, в том лесу... егда старшая Мати-Вълчица с Виичами раталаси. Нас сказалец привёл — щур того сказальца, книжки… — он закашлял, вытер губы и замолчал под пристальным взглядом Олеси. Ему бы поберечь силы, но Родогор снова выдавливал из себя невнятные и растянутые слова:

— Книжки учил тобя читкать по-надземному. Зря ты книжки-то бросила… зря, — он сопел в жаре, глаза его медленно, с усилим, мигнули. Будь у Олеси патрон, она бы сама застрелила его, чтобы своей трепотнёй не навлёк Невегласе.