Выбрать главу

«А недалече бысть лодка, к древу на речном бреге привязанная — Буривой сыскал для нас, дабы гонзнути со мною и Родогором. Энто я потом домыслила. А егда токмо села, да гребла до первого солнца, покуда в лодке той не уснула. Може, невегласе и гнались за мною вниз по реке, да отстали. А може, им и Буривого довольно. Не видала я боле надземцев со змеями и ящурами на шкуре, не видала ни гор, ни треклятого севера — необжитой край, дремучий, поганый. Тяжко пришлося, покуда верталась до логова. Кожа да кощти, сама еле в живе, семь смертей обхитрила. А мати в норе все глаза выплакала; коль не Ритка бы, кинулася бы мене искати. А я по морозу возьми, да вертайся: ей на радость, да Белой Шкуре на злобу».

Олеся негромко заканчивала рассказ для Горына, пока Редлая Кметь закапывала глиняные горшки, стеклянные банки и жестяные коробки с зарядами. Кметы устроили минное поле в той части леса, где ждали наката людей. Во время затишья, когда пушки дружинников не стреляли, Навь готовилась защищать логово. Горынычи копались в земле, как муравьи, но без царя в голове, потому Влада направила Олесю следить, куда они ставят заряды. Как раз возле минного поля она встретилась с вожаком Кметов. А может быть Горын нарочно искал Олесю. Она и сама в толк взять не могла, почему разговорилась с ним о походе на север. Отчего-то после смерти сестры прошлое тяготило её особенно сильно.

Близился вечер: на небе смеркалось, рокотал гром и накрапывало. Горын и Олеся сидели в тени орешника, на поваленной сосне, и говорили о таком же безрадостном прошлом, как и грядущие сумерки.

«Судила мене Белая Шкура, почто дозор сгинул. Строго судила, с дознанием. Весь слух в Правду ушёл. А я не лгала. Токмо не всё досказала. "Стаю Велий Дух разодрал, а невегласе добили. Буривой лодку добыл, да охромел на пути и со мною утечь не сподобился" — суть есмь моя Правда пред ведуньею. А коли Влада кривду слыхала, да злилася, еже я сама погубила охотцев, тако старухи ей на Лелин оберег указали: "Могла, мол, и сгубити — по Укладу. А ежели ты ей охотцев таких собрала, тако с собя и взыщи". Влада егда клыки скрыла, но, ясно, о сем не запямятовала. Слух токмо пошёл, ще я пятерых роудичей подле гор удавила, а мене не карали. Бысть дозор, да весь сгинул. Да и нет северного пути по горам».

Облегчив душу, Олеся умолкла. Родной сестре она никогда не рассказывала всей правды о походе на север. Может, лишь потому, что Горын Олесе чужой, или оттого, что он сам ей открылся с Горыницей, — Олеся доверилась Кмету. Горын слушал молча, не прерывал. Лицо его с огненной гривой и бородой не дрогнуло ни на одном слове. Иногда во время рассказа он участливо хмыкал. По его разумению, у Олеси был повод — даже долг — убить каждого из дозорных. Если вожак указывает на кого-то и унижает, другие тоже не отстают.

— Одно растолкуй мне, — сказал он со вздохом. — Коли нонче кого из них овстречала бы — сгубила б?

— Сгубила.

— Посему тобе и взрасти десть не хотели. Не по Укладу они жили — местью. Посему и сами израдцы.

— Местью? — тронула она крестики в волосах. — А як же без мести прожити?.. Ты дале послухай, а тамо суди. Тобе прореку, ще ведунье не сказывала: энтой весной у мене мати с Риткою сгинули, сестримой моею. Бела Шкура негодных в нору согнала, котору люцы взорвале. Ины бунт хотели подняти, нарекали крамолою нас, а мы честно жили — по Правде, — Олеся стиснула отцовский нож-наконечник в набедренных ножнах. — Вся семья моя померла, азмь една осталася, яко с севера возвернулась. Сие — моя кара… — Олеся кивнула с остекленелым взглядом. — Азмь собе не сознаюся. Мести хочу, убийцу Риткиного видала и имя его треклятое ведаю… и ще ведунья Мати сгубила — мене ведомою. А пуще ведаю, за ще мне тако...

— И за ще?

— Азмь зверёныша у Лесной Хозяйки сгубила. Мыслилось мене, еже Зверь сгинул, тако проклятье мя не коснётся, не коего из ближних ни троне. Ан нет — из-за мя родны сгинуле. От Влады тож, и от Егора. Но прежде всех — из-за мя!

Олеся стиснула зубы и гневно прошипела на свою руку, которой убила рысёнка:

— Ритки с мати нет боле из-за мя!

Затихнув, она с горькой усмешкой глянула на Горына.

— Ну ще не ристаешь от проклятой? На кой сдалася тобе Волчица с энтим хвостом?

Горын подобрался и расправил широкие плечи.

— А ты мыслишь, ще я с тобою игры играю? Вон, Горыня мене прорекал: «Не ту весту замай, коя тело ярит, а ту весту замай, коя сердце смирит». Коли Редла Кметь раз вцепилася, тако свово уже не отпустит. Ты ведь мене не за прошло мила, не за то, ще проклята. Каку́ увидал, таку захотел — хуже для мя не сойдёшь, хоть с яким хвостом выйдешь. Велего Зверя твово — токмо сунься — азмь от пасти до хвоста поровняю, — показал Горын пудовый кулак и хитро подмигнул Олесе. — Азмь Горын, сын Горыныча, Горыни с Горыницой брат. Азмь проклятия кушаю и отраву пуще сладкого мёду пью. А раз тако дело...