Выбрать главу

— Ну конечно, вы же вместе пришли! Только живее, промок тут, как псина. — Отвёл руку за спину он. Кочебор устало кивнул, с волос скатились холодные капли.

— Ладо мой… — беспокойно глядела Всемила на диковинную машину, — туда нам?

— Ступай, душа моя, и не бойся, я рядышком. — Положил руку ей на плечо Кочебор и направил к освещённому люку. Всемила побрела к транспортёру, он шёл рядом, офицер отступил за спину. Кочебор покосился на залитый потоками воды зеркальный шлем второго бойца.

В отражении забрала офицер вскинул руку. Кочебор толкнул Всемилу на люк, с разворота выхватил у Призрака пистолет и нажал на спуск. Из головы командира вылетела струя крови. Локтевое оружие бойца с щелчком прыгнуло ему в руку. Короткая очередь вспорола дождливую ночь. Кочебор припал на колено, несколько раз выстрелил из пистолета. Боец не свалился — успел схватиться за поручень. Кочебор подскочил, схватил его за комбинезон и повалил в грязь. Призрак был гораздо сильнее, натренирован. В любой честной схватке он мог бы одолеть воеводу. Будь Кочебор простым дикарём, как его посчитали, то давно бы погиб.

Мало каши ели! Арктидцы? Сколько им — сто, сто десять лет? В тренировочном зале ничему новому не научат. А вот ему — с магометанами и бандитами в дикой степи... Кочебор выщелкнул из наруча короткий клинок и вонзил его в шейное сцепление под шлемом. Призрак забулькал электронным голосом, ещё пытался цепляться за Кочебора перчатками, но скоро ослаб и затих. Воевода отстегнул его локтевое оружие. Вот-вот из транспортёра мог показаться водитель: он наверняка услышал выстрелы и не мог пропустить погасшие в шлеме иконки. Но из транспортёра никто так и не появился. За Кочебором приехали всего двое.

— Душа моя, ты живая?

Всемила плакала и тряслась на откинутом люке.

— Живая, ладо! Живая я! И ты живой! — Боязливо привстала она и немедленно охнула. — Ладо, кровь у тебя!

Кочебор глянул вниз и увидел, как бежит по ноге алая струйка, ощупал бедро — ерунда, пустяковая рана. Только для Всемилы она была больше света. Всхлипывая и причитая, она развязала котомку. Изнутри выпал свежий, ещё днём испечённый в Землянке хлеб. Кочебор подхватил его, не дал упасть в грязь. Всемила перетянула ногу мужа платком. Кочебор помог ей подняться.

В холодной, дождливой ночи заработал двигатель броневика. Восемь колёс подмяли размытую землю, вспыхнули яркие фары. Машина уехала, только змейка с рубиновым глазиком — чужая Удача — осталась мигать рядом с Призраками.

Великий Мор опускался на землю, и кто за столетие не понял, что истинно ценно — в великом обмане жизнь прожил.

*************

Ведунья — само зло во плоти, кто восемнадцать Зим травил семью Жени, — теперь была здесь. Яр отдаст её своей матери. От этой мысли цепенела душа, а когда Женю попытались взять за ладонь, она отдёрнула руку. Звериный Дух заметался, в животе похолодело, но тонкий нюх уловил запах, который Женя и не надеялась снова почуять — запах родни. Запах мёртвой.

Перед ней с шуршанием платья присели, костлявая рука коснулась лица. На этот раз Женя не отскочила, только чутче прислушалась к знакомому дыханию, а когда почувствовала на щеке кольцо с камнем — расплакалась, взяла руку и поцеловала.

— Дашутка! Это ты? Дашенька, милая, родная моя! Ты живая, Даша! — Женя обняла давно похороненную в сердце сестру. И та обняла её, но не плакала, а Женя ощупывала лицо Дарьи, желая лишний раз убедиться, что это не сон, — она здесь.

— Как же ты выжила с Навью? — лепетала она, не смея ни на миг отпустить худощавые плечи.

— Через смерть, Женечка, взяла и воскресла. — Ответ странный, но даже звук её голоса Женя слушала с радостью, как звон весенней капели после Долгой Зимы.

— Не убили тебя, не убили! — Гладила она костлявые руки.

— Нельзя убить, что погибло. Меня ещё живую похитили, а пришла я к подземникам с того света. Потому Навь меня не коснулась.

— Виновата я перед тобой, Дашенька, так виновата... Уста мои отступили от мыслей моих — солгала я тебе. Помнишь, в ту ночь, когда тебя Навь похитила, мы разговаривали, и ты спрашивала, чувствую ли я в себе Зверя, не видела ли я его? Видела я его, слышала, чувствовала! А тебе не сказала — побоялась, как ты, оказаться в скиту, стать затворницей, одержимой, как ты... Я тебя одержимой считала и предала из-за страха, не хотела лишиться наследства и Монастыря. Прости меня, Дашенька!

Она крепко стиснула руку с кольцом. Что горько мучало Женю, о чём она только молилась, теперь могла слышать живая сестра.

— Прощения просишь? А я другое припомню. В ту ночь, Женечка, ты мне про жизнь говорила, что человек словно ниточками к ней привязан. Оборвались эти нити. Первая ниточка лопнула, когда мама скончалась. Вторая треснула, когда отец отвернулся. Третья оборвалась, когда Тамара в лес отнесла. Четвёртая ниточка — когда Фотиния через любовь мою переступила. Пятая ниточка — когда ты меня предала. Шестая ниточка — когда отец из плена не спас. Седьмая ниточка — когда Илья умер. А на последней ниточке я сама повесилась. От всякой ниточки больно, а без них свободно. И ты прощения не проси. Я ведь сама предала, когда меня Навь схватила. От страха, что зарежут по горлу, всё выдала: и где мы живём, и кто ты такая. Если бы промолчала, и Пастырь тебя искать не пошёл, то не попал бы в плен к отцу и меня после не мучил.