— Если бы я ждала… — зло зашипела Дарья, — преисподняя стала мне домом, и я легла в темноте, как в постели; гробу сказала: «Ты — отец мой», червю: «Ты — мать моя и сестра моя». Где же мне время надеяться? И ожидание моё — кто увидел бы? В преисподнюю сошла бы надежда моя и покоилась со мною во прахе.
— Неужели ты только смерти боялась? — Подняла избитое лицо Женя. — Неужели ты лекарке свою душу доверила, чтобы плоть исцелить, когда искать надо было Истинного Целителя. Только тот, кто уверует, вылечит не одну плоть, но и душу. Неужели всё, что отец наш сказал, было правдой? Неужели ты пыталась излечиться через меня, через Илью, ложь и мороки дикого племени, но только не через Бога? Кто на себя одного понадеялся, тот никогда не спасётся.
— А на кого бы мне ещё "понадеяться"? На отца? — лязгнула Дарья зубами. — На того, кто при жизни от меня отвернулся? На того, кто сам зверь, но и меня, как зверя, от всех хотел запереть? На того, кто бросил меня у Нави на пытки? Да будь он проклят, отец! Не хочу я надеяться на того, кого от рождения не знала!
— Проклят будет тот, кто злословит отца своего или мать свою. Тебе ли его судить или Богу? Не ты ли, против всех наставлений, когда отец учил, где зло, а где правда, по своей воле на злое пошла — на кровавое колдовство? Грешил он много, но здесь не его вина, а дочери неповиновение.
— Когда-то он был мне и правда нужен, — глухо проговорила Дашутка. — Теперь нет. Правильно ты сказала: не спасётся никто в одиночестве, потому и искала я вас, вашу силу. Рядом с тобой, Женечка, в твоей силе грелась; рядом с отцом — от чудовища пряталась; рядом с Илюшей, любимым моим, хотела жизнь свою строить, без Волка. Но отец обо мне позабыл, Илья из-за Фотинии не видел, а ты, Женечка, предала. Зря я на вас полагалась, зря искала спасения, но многое с тех пор мне открылось. Меня и отец, и ты, и Егор с Тамарой — но больше всех Илья — связывали. А как я Илью привязала, так только со смертью его отпустила. Жизнь — это ложь, вся жизнь несвободна, мы все у кого-нибудь в рабстве. И ненавидеть оковы — это значит ненавидеть исток самой жизни. Знаешь, чем кончилась моя вера в вас и в семью? — Дарья нагнулась и прошептала ей на ухо: — Я руки на себя наложила. Воистину, не вылечила душу мне лекарка, а только порчу на Зверя перенесла. Тело спаслось, а дух от проклятия мучился. И за это, когда я из петли вылезла… — Дарья выдохнула сладострастно, — я лекарку своими руками убила.
Женя закрыла ладонью слепые глаза.
— Душа твоя гибла, а я не видела, Дашенька! — Всхлипнула она горько. — Душа человеческая в грешном мире скитается, как корабль плывёт через тёмное море. Зло рядом, зло касается нас, вздымает против нас чёрные волны. Но пока волны не просочились в корабль — тот не потонет. Пока зло не проникло к нам в душу, душа не погибнет. Не от порчи твоя душа заболела, а от обид и предательства: одна капля злобы довела до убийства. Гибнет душа твоя, во тьме грехов тонет, как корабль в пучине, уж и света не видно.
— Не вод морских я боюсь, а огня… И тебя огонь опалил, злые люди терзали, — Дарья коснулась саднящих рук и лица Жени. — Но это ничего. Веришь? Ты суженого не дождалась, не любила. Но любовь — это ложь, одни рабские цепи. Я сбросила их, как Илья умер: жизнь мне смертью казалась, а теперь и смерть кажется жизнью. Я за гранью увидела: любовь — страшный обман, и не надо любить, чтоб отдаться. Любовь лжёт, Женечка. Меня бросали то к одному, то к другому, за крики и слёзы мои не пощадили. Ты сказала, что я не поверила в Бога и колдовству поддалась, оттого нет спасения? Нет, Женя, в Бога я верю. Только не в доброго — в злого. Он никого не спасает. Пришло тёмное время, за которым настанет забвение праведников. Бог злой, и тебя Он не спас.
Женя перестала плакать. Слепыми глазами она уставилась на Дашутку. Лучше оглохнуть, чем услышать такое. Женя схватила её за руки и горячо зашептала:
— Одумайся, что ты! Пусть больна, пусть убийца, пусть с Навью связалась, сама мучилась и других мучала, но нет греха, который бы Бог не простил тебе, кроме хулы на него. Раскайся немедленно, или скажи, что у подземников обезумила!
— Мне не в чем каяться! — Вырвала руки Дарья. — Не перед Ним, не перед "добрым" Богом!.. Он страшил меня кошмарами и видениями, когда душа моя желала лишь смерти. Когда я чаяла добра — пришло зло; когда я жаждала света — пришла тьма. Трудно мне благодарить Бога, когда страшно и больно, когда гибель дышит в лицо, а в темноте Зверь дожидается пищи. Когда тебя на верёвках подвесили, и Навь режет ножом по живому — не поблагодаришь Его, а я криком кричала, просила забрать меня. Разве не довольно было "доброму" Богу мучений моих, чтобы простить меня? Разве приятны были Ему мои крики? Ведь я — творение Его, Он надо мною трудился, как над любым человеком: кожей и плотью связал, костями и жилами укрепил, но отдал меня палачу — в тёмные норы, где земля не впитывала моей крови и небо не слышало моих воплей!