— Кого любит Бог — того прежде испытывает, и лишь миг палачи торжествуют, но на век — благодать Его. Нет, человек создан Творцом вовсе не для мучений. Для великого счастья мы созданы, только сами этого счастья не понимаем. Дышать можешь — счастье, слышать можешь — счастье, видеть можешь — счастье! — на этих словах её голос дрогнул. — И Звериную душу Он, верно, подарил нам на счастье, только как с этой радостью обойтись — мы не знаем.
— Потому что промысел у злого Бога один — разрушение, — ответила Дарья. — Между любимыми, между родными, между живыми и мёртвыми — куда ни взгляну, везде рвутся нити. Если Бог злой, то мы все преступники, когда о любви говорим. А Бог злой, Женечка, злой и чёрный, я Его в муках видела.
— Что случилось с тобой, Дашенька? — Прижала Женя руку ко лбу сестры. — Ты, должно быть, снова в горячке? Не от того я лекарства искала — не излечилась ты. Всякая болезнь от греха начинается, и без раскаянья человек не спасётся.
— Не грех это, а знание. — Отвела Дарья ладонь сестры. — Я всю жизнь лгала себе, как и вы, думала, что радость и счастье от "доброго" Бога исходят. Всякую радость ловила, как глоток воздуха: подруги, мечтания, любовь и семья. Дышать мне без боли — всё в радость, под солнце на своих ногах выйти — великое счастье. Но вот к чему ведёт это "счастье" — не ведала. Знание пришло, когда петля горло стиснула. А как сошла с мёртвого ясеня — великая мудрость открылась. Нет никакой радости — есть одни цепи. Мать моя истинная к Нави направила, к Волчьему Пастырю. И когда они людей резали и не брали богатств, а крушили их, я увидела истинное лицо Бога. Счастье — быть с частью ведающих, что Бог злой, Женя; Он не строит и не родит, а лишь растлевает. Зачем беречь то, что утром от человека родится, а к вечеру отойдёт?
— Он испытал тебя, а ты обманываешь Его, как человека, когда говоришь о таком. Своё счастье ты на ложь променяла. Счастье истинное — пребывать с частью праведников, по десницу от Отца своего, а ты и отца прокляла. Неужели Бог извращает суд, и мы примем Его правду за горе, а любовь станет обманом? Нет, никогда не поверю! Бог не отвергнет непорочного и не поддержит руки злодея.
— А тебя разве Он не отверг? — спросила Дарья, и Женя умолкла. — Я шла за конвоем, чтобы, как только злой Бог накажет тебя, подать тебе руку и рассказать свою Правду, которую знаю. И вот ты знаешь Правду: столько времени, так много страданий и труда в пути ради топлива — и чем всё окончилось? Что породил человек, то злой Бог уничтожил. Погибло дело твоё — весь конвой, и друзья, и охранники: сама ты сидишь истерзанная и ослепшая. Где был "добрый" Бог, когда весной убивали Данилу и ратников? Где был "добрый" Бог, когда волки их плоть пожирали? Где был "добрый" Бог, когда крест на моей спине вырезали? Я кричала, но даже если бы Он ответил мне, я не поверила бы, что голос мой слышит Тот, кто безвинно ранит меня, не даёт мне перевести дух и оставляет под пытками. Разве не по воле и попущению "доброго" Бога творятся злые дела? Детей растерзают — им не будет заступника; голодные отнимут у сытого и разрушат его Тепло — а "добрый" Бог не поможет. Что Он развалит, то назад не построится; кого Он заключит — тот из плена не вырвется. Так прокляни своего "доброго" Бога и отойди со мной вместе ко злому, ибо Он и есть Правда. Я своими глазами видела эту Правду, я своими руками её творила, — Дарья понизила голос. — Или же возьми эту кровь на себя. Ведь с тобой, как и рядом со мной, сестра, гибнут люди.
Женя вздрогнула. Неверной рукой она вытерла слёзы, и губы опять затряслись.
— Ты права, Дашенька… Пусть тот день, в который я родилась, будет проклят людьми и покроется тьмой, ибо по вине моей сошлись тучи над Краем, и Мор снова наваливается на землю. Для того ли мать меня родила, чтобы я конец мира приблизила? На что даны мне жизнь и свет, если, желая добра, я творю одно злое? Всё ужасное, чего я ужасалась, то и постигло меня, и чего я боялась, то и пришло ко мне. Дух мой — не камень, и плоть моя — не железная, но я любые страдания приму, только бы другие не гибли. Ни по проведению, ни в послушание от Него не хочу такой доли.
Дарья взяла её за руку и прижала слепую Женю к груди. Пока сестра содрогалась, она вполголоса бормотала:
— Никогда не кичилась ты добротой и умом, Женечка, никого красотой не принизила, а стольких спасла, помогла несчастным подняться, теперь же сама падаешь духом. Не должен ли "добрый" Бог утешить тебя? Где же Его утешение? За что погибли невинные и праведные в конвое? За что они всегда гибнут Долгой Зимой? За что погибнет Ковчег, Монастырь — единственное пристанище верующих, кто любит "доброго" Бога? Не жалко Ему своего храма и паству? А ведь Тот, кто должен любить нас всех — всех людей: и крещёных, и некрещёных, — даже в ангеле найдёт порчу, чтобы наказать праведников, но не злодеев. Почему плохие люди живут до старости, телами и силами крепнут? Дети их рядом, внуки их живы, в домах у них безопасно, и нет руки "доброго" Бога на них. Радуются они, веселятся жестокой наживе, проводят дни свои в счастье — вовсе не по законам Его, — легко умирают и не видят Суда. Кто такой для них "добрый" Бог, чтобы служить Ему, и в чём польза им верить в Него? С рассветом встают убийцами, днём идут на войну, вечером травят, ночью воруют и режут. Видишь — счастье даётся им вовсе не "добрым" Богом, а чёрным и злым. Остынет ли тепло у обидчиков и нахлынут ли беды на них, даст ли Он им страдания за обиды над слабыми? Отец всю жизнь нас учил, что злодеи — лишь тварь, насекомое перед силой Его, как травинка под ветром, как пыль перед бурей. Так где же Его правосудие? Скажешь: «Бог накажет детей их за нечестье родителей»? Кому от этого легче? Пусть воздаст убийце при жизни! Пусть глаза плохих людей увидят их горе, пусть они сами узнают, в чём гнев высшего правосудия. Ибо какая забота убийце до детей своих и что будет после него, когда он ляжет в могилу и в тьме вечной скроется? И твоих мучителей, Женя, "добрый" Бог не накажет и не отомстит за конвой. Он погубит лишь тех, кто укрылся в Монастыре и Ковчеге. Зря ты на Него понадеялась и ради Монастыря вдаль поехала.